В ту ночь я впервые за месяц не думал о самолёте, о погоне, о границе, о своей прежней жизни руководителя топового кадрового агентства, последним заказом которого был подбор чернокожих заместителей министров в небольшой стране в Африке, но требовалось чтоб образование они получили обязательно в Европе. Я думал о зайце. О его глазах. О том, что здесь всё — реально.
А потом услышал крики снаружи.
— Викинги! — завопил чей-то голос.
Мать вскочила, схватила меня за руку. Отец уже стоял в дверях, с топором в руках.
— Спрячьтесь, — бросил он.
Но я не двинулся с места. Потому что пришло время выбора, пора отринуть прошлое и жить настоящим, теперь я Бран и моё место рядом с отцом, прикрывать его спину в бою. Пусть пока не принял его как отца, но этот человек искренне как мог заботился обо мне и, а если с ним случится что-то нам с Лиахан будет очень плохо, потеря кормильца в это время означала скатывание в дикую нищету.
***
Панику поднял соседский парнишка — младше меня на пару лет и не большого ума. Он носился по деревне, размахивая руками и орал так, будто за ним гналась сама смерть. Его крики разбудили даже стариков, которые обычно спали, как убитые.
— Викинги! Викинги идут!
Я выскочил из дома вслед за отцом, сжимая в руках дубовый посох. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. В голове мелькали образы из рассказов, которые я слышал за этот месяц: бородатые великаны с топорами, горящие дома, крики умирающих...
Но когда деревенское ополчение собралось у центрального костра, выяснилось, что никакого набега нет.
— Где они? — прошипел Аэд, оглядываясь по сторонам.
— Там! — мальчишка трясущейся рукой указал на опушку леса.
В свете факелов мы разглядели троих оборванцев. Они стояли, пошатываясь, и явно не собирались атаковать. Один из них держался за бок, на его одежде темнело пятно — то ли грязь, то ли кровь. Двое других выглядели не лучше: бледные, измождённые, с пустыми взглядами.
— Это не викинги, — пробормотал кто-то сзади.
— Бродяги, — добавил другой.
Ополченцы опустили оружие, но напряжение не спало. Бродяги в тёмные века были не лучше волков — голодные, отчаянные, способные на всё. Один из чужаков сделал шаг вперёд и что-то сказал на ломаном наречии. Я уловил только слово «еда».
— Прогоним их, — предложил старейшина, старый Дубтан.
Но отец внезапно опустил топор.
— Они не опасны.
— А если это разведка? — возразил кто-то.
— Тогда бы они не светились, как факел в ночи, — фыркнул Аэд.
В конце концов, бродяг прогнали, но не без жалости. Мать бросила им краюху хлеба, которую один из них поймал на лету, словно пёс. Они исчезли в темноте так же быстро, как и появились.
Деревня постепенно успокоилась. Костер потушили, люди разошлись по домам. Но я не мог уснуть.
— Почему ты их пожалел? — спросил я отца, когда мы остались одни.
Он долго молчал, чиня старую сеть при свете лучины.
— Потому что сам был таким.
Я удивился. Аэд при мне не рассказывал о своём прошлом.
— Когда мне было немногим больше чем тебе сейчас, мою деревню сожгли. Я выжил чудом, скитался, голодал... — он резко оборвал себя и ткнул спицей в сеть. — Эти трое — не воины. Они просто потерялись. Я кивнул, но в душе не мог избавиться от мысли: а что, если завтра придут настоящие викинги?
Утро началось с тревожных новостей. В соседнюю деревню, что стояла ближе к побережью, действительно наведались норманны. Они не стали жечь дома, но забрали весь скот и двух девушек.
— Значит, вчерашние бродяги были их разведкой, — мрачно заключил Дубтан.
Ополчение снова собралось, но на этот раз уже не для того, чтобы прогонять бродяг. Стали думать, как защищаться.
— Нам нужны укрепления, — сказал Аэд.
— И оружие, — добавил кто-то.
— А ещё лучше — уйти в глубь леса, пока не поздно, — предложила мать, но её тут же осадили.
— Мы не побежим!
Споры длились до вечера. Я слушал, но почти не вмешивался — всё ещё плохо понимал язык. Однако одно стало ясно: опасность близка, и готовиться надо сейчас.
Перед сном отец положил мне на лавку нож. Величайшую ценность по нынешним временам, такие ножи я видел только у отца и старосты деревни.
— Научись владеть им.
Я сжал рукоять. Металл был холодным, но в груди горело что-то новое — решимость.
— Научусь.
Нож в это время не просто предмет. Это статус. Нож — это оружие, и оружие дорогое. Только свободный человек мог носить оружие, те кто победней ходили с посохом или дубиной, а деревенские богатеи с ножом. С мечом в нашей деревне людей не было. Рабам же запрещалось иметь любое оружие. За нож могли убить, чтоб забрать его с трупа владельца.
***
Прошло ещё две недели. Каждый день я прислушивался к разговорам, ловил новые слова, пытался складывать их в предложения. Но этого было мало. Я чувствовал себя глухонемым, отрезанным от мира, который теперь стал моим. Мне остро не хватало информации. Я ощущал информационный голод. И тогда я вспомнил о латыни.
Однажды вечером, когда мы сидели у огня, отец чинил сеть, а мать пряла шерсть, я набрался смелости и спросил:
— Отец, а говорят ли в монастыре на латыни?
