На следующий день я собрал всех, кого смог: Дубгала, двух его внуков, монаха-каменщика Броха и пару крепких послушников. Мы стояли перед пустым участком внутри монастырских стен, где аббат разрешил построить пекарню.
— Вот схема, — я развернул копию свитка на плоском камне. — Печь римлян. Она большая, но простая.
Брох нахмурился, водя пальцем по чертежу.
— Это... как маленький дом. Только круглый.
— Да. Тут три уровня. Внизу — топка. Посередине — камера для хлеба. Сверху — дымоход.
— А как тепло пойдет? — спросил один из внуков Дубгала.
— Вверх. По каналам. — Я показал на схему. — Тут стенки должна быть тонкими, чтобы хорошо передавать жар.
Дубгал кивнул.
— Значит, лепим как горшок. Только большой.
— Именно.
Работа началась. Глина оказалась капризной. Первые кирпичи трескались при сушке. Вторые рассыпались в печи. Дубгал ругался, но не сдавался. Мы экспериментировали с пропорциями: больше песка, меньше воды, солома для крепости. Через неделю у нас получилось.
Кирпичи, обожженные в монастырской кузнице, вышли прочными и ровными. Брох сложил из них основание печи, скрепляя тем же глиняным раствором. Стены росли медленно, каждый слой требовал времени на просушку.
Аббат приходил смотреть на нашу работу. Он молча наблюдал, иногда касаясь стен, словно проверяя их на прочность.
— Ты уверен, что сможешь выпекать столько качественного хлеба? — спросил он однажды.
— Да, — ответил я, хотя сам сомневался.
— Молись, Бран.
— Молюсь.
Печь была готова через месяц. Она возвышалась больше роста человека, массивная и некрасивая, как древний идол. Первый тест провалился. Хлеб не пропекся. Тепло уходило в дымоход слишком быстро. Дубгал сидел на земле, устало вытирая лоб.
— Не хватает жара.
— Значит, надо больше дров, — сказал я.
— Или сделать камеру меньше.
Я задумался. Может, римляне использовали уголь? Но где его взять здесь?
— Попробуем еще раз.
Вторая попытка. Мы затопили печь смолистыми сосновыми поленьями, дали ей прогреться до красноты. Тесто замесили на теплой воде — так оно поднимется быстрее.
И...
Запах.
Сладкий, густой, как мед. Он разлился по монастырю, привлекая даже тех, кто никогда не интересовался нашей стройкой.
— Получается! — закричал один из послушников.
Я открыл заслонку.
Буханки были золотистыми, с хрустящей корочкой. Я разломил одну — мякоть белая, пористая, горячий пар вырвался наружу.
— Попробуй, — протянул я аббату.
Он откусил.
— Хорошо, — сказал просто.
В его глазах читалось больше: это был успех.
На следующий день мы испекли пятьдесят буханок. Их раздали монахам и послушникам. На третий день — сто. Через неделю печь пекла без остановки. Мы заняли еще работников: месильщиков теста, дровосеков, разносчиков. Сняв их с обработки полей. Главным пекарем стал Конхобар, монах средних лет, он раньше помогал монастырскому повару в торжества и праздники, с выпечкой. Конхобар, был очень благодарен мне, что дал ему своё и такое важное дело, которое он полюбил всем сердцем, он раньше тяготился подчинённым положением у повара, так как они были одного возраста и пришли в монастырь Глендалох одновременно. Послушники же дрались за возможность работать с выпечкой, хоть этот труд был и тяжел, но гораздо легче чем в полях, да и голодным точно не останешься. Так что у Конхобара была возможность выбрать себе лучших помощников.
Ночью, когда печь пылала, а вокруг суетились тени работников, я сидел в стороне, наблюдая. Печь для легиона теперь кормила нас, но не это было моей задумкой. Идея пришла ко мне внезапно, как вспышка молнии в ночи. Когда только впервые увидел схему в этом свитке. Но как сохранить тепло, чтобы буханки не остыли по дороге? Горячий хлеб будет гораздо лучше продаваться. Ответ нашёлся в той же свитке, где была схема печи. Там упоминались повозки с двойными стенками, промежутки между стенками заполнены сеном или соломой — древний аналог термоса. Я тут же схватил зачернённую дощечку и начал мелом чертить. Конхобар, заглянувший в библиотеку с очередным отчётом, застыл на пороге, уставившись на мои каракули.
— Что это? — спросил он, указывая на схему.
— Наш путь к богатству, — ответил я, не отрываясь от работы. — Повозка, которая будет хранить тепло. Мы сможем продавать хлеб не только здесь, но и в других деревнях. Свежий, горячий, прямо из печи.
Конхобар медленно кивнул, хотя в его глазах читалось сомнение.
— Кто будет делать такую повозку?
— Плотник из деревни. Тот, что строил телеги для сбора урожая.
— А если он откажется?
Я ухмыльнулся.
— Он не откажется. У нас есть хлеб, а у него — голодные дети.
На следующий день я отправился в деревню, взяв с собой две буханки — одну для плотника, другую для его семьи. Мастер Эрк, коренастый мужчина с руками, покрытыми рубцами от топора, встретил меня на пороге своей мастерской. Запах смолы и свежей стружки витал в воздухе.
— Зачем пожаловал, монах? — буркнул он, но его взгляд сразу упал на свёрток в моих руках.
— Хочу заказ, — сказал я, разворачивая ткань и показывая хлеб. — А это — аванс.
Эрк взял буханку, понюхал, отломил кусок и засунул в рот. Жевал медленно, словно оценивая не только вкус, но и мои намерения.
