– Как ты мог совершить такую глупость? – набросилась она на него. – У тебя появился такой хороший арендатор, а ты решил попользоваться его женой.
Но самое главное: как он мог унизить ее подобным образом, практически в ее собственном доме? Почти двадцать лет брака, любящая жена, дети – неужели все это не имело для него никакого значения? Неужели он совсем ее не уважал? То есть на самом деле Ева возмутилась не из-за женщины как таковой. Ее оскорбила ложь, именно ложь причинила ей такую боль. Муж знал, что ей все известно, но лгал прямо ей в глаза. Неужели он даже не осознавал, какое огромное презрение к ней он выказывал своим поведением? Поэтому Ева и убедила священника заставить мужа дать клятву: в надежде, что хотя бы раз она заставит его сказать правду. Ей просто хотелось докричаться до него, что-то изменить.
Она думала, что Шон постесняется солгать священнику. Особенно потому, что рядом весьма кстати оказался этот монах. Как бы ни вел себя Шон, к религии он всегда относился с почтением, и Ева знала это. Не однажды ей доводилось видеть, как он давал деньги странствующим монахам, когда думал, что ее нет рядом. И она любила его за это. Как и большинству людей, даже тем, кто не слишком жаловал священников, не чуждых всем мирским слабостям, или оседлых монахов, ему нравилось помогать бедным странникам, которые посвятили себя тому, что несли слово Божие или ухаживали за страждущими, ведя при этом весьма скромную жизнь. Почитание святынь тоже не было чуждо ему. Однажды, когда они приехали в собор Христа, чтобы посмотреть на Бачал Изу – посох святого Патрика – и другие реликвии, что хранились там, Ева увидела в глазах Шона благоговение и даже страх. Да, возможно, Шону О’Бирну и нравилась его слава лихого парня, но, как и все другие, он по-прежнему опасался священных реликвий.
И все же он снова солгал. Он дал священную клятву так же легко, как соблазнил ту женщину. Возможно, не стоило выбирать именно отца Донала для такого дела, решила Ева. Священник слишком хорошо его знал. Шон, вероятно, решил, что не будет ничего страшного в том, если он солжет отцу Доналу. Что же касается монаха, то он был только случайным свидетелем и вряд ли мог что-нибудь изменить. Вот почему после этой неловкой сцены Ева чувствовала себя ничуть не лучше, чем прежде. Она отлично знала, что Шон теперь будет смотреть на нее с победоносной улыбкой. Она не сумела ничего добиться. Поэтому она ничего не ответила на вопрос священника и просто отвернулась.
Монах, которого привел к ним отец Донал, шел к отшельнику, жившему рядом с Глендалохом. Когда все закончилось, Шон повернулся нему, приглашая войти в дом. Конечно, доброго монаха следовало накормить. Ева глубоко вздохнула и вспомнила о своих обязанностях хозяйки. Но, даже уступая, она мысленно поклялась себе, что еще разберется с Шоном О’Бирном.
В то утро, когда ее схватили, Сесили как раз проходила через восточные ворота. Двое мужчин сжали ей руки, третий шел впереди, явно довольный собой. Когда это произошло, Сесили настолько растерялась, что смогла лишь тихо вскрикнуть, а когда опомнилась, они уже вели ее вверх по склону.
– Вы не можете меня арестовать! – возмутилась она. – Я не сделала ничего плохого!
– Это мы еще посмотрим, – ответил мужчина, что шел впереди. – В толселе.
Обветшавшая, старая ратуша с ее уродливым фронтоном уж точно не относилась к числу тех зданий, которыми могла гордиться дублинская община. Каждый год кто-нибудь из олдерменов заявлял, что здание необходимо подновить, и все соглашались, но почему-то на это никогда не находилось денег. «Сделаем в следующем году», – говорили члены городского совета.
И тем не менее толсел, сонно глядевший своим старым, потрепанным лицом на собор Христа, обладал одним захудалым достоинством. И в тот день, за дружеской беседой, компания чиновников вдруг решила, что неплохо бы отправить в город несколько нарядов, чтобы те поискали на улицах нарушителей, которых можно было бы оштрафовать. Они ждали Сесили в верхней комнате.
Ее проступком, можно даже сказать, маленьким преступлением было то, что она позволила себе надеть яркий шафрановый шарф.
– Ваше имя?
Она ответила. Сесили Бейкер. Самое обычное английское имя, хотя оно и скрывало то, что, как и у множества других дублинцев, мать Сесили была ирландкой с фамилией О’Кейси. Но формально она была англичанкой, жительницей Дублина, и потому ей не дозволялось носить вещи шафранового цвета, столь популярные среди коренных ирландцев.
Но в этот день стражи закона искали в городе не только давно запрещенную ирландскую одежду. В Дублине, как и в Лондоне, и в других городах, существовало множество древних законов, определявших, что и кому носить. Ремесленники не могли одеваться как олдермены, стоявшие выше их по положению. Монахиням запрещалось надевать меха. Все эти правила, как и многие другие, были направлены на поддержание общественного порядка и нравственности. Некоторые законы соблюдались строже других, но все их следовало помнить, на случай если власти вдруг решат заявить о себе или пополнить городскую казну.
