— Она предназначена тебе, — ответил Финегас. — Предназначена Финну, сыну Кула, сына Башкне, и отдана она будет тебе.
— Ты получишь половину этой рыбы! — воскликнул Финн.
— Ни кусочка ее шкуры не съем я, даже размером с кончик самой маленькой косточки! — решительно ответил взволнованный бард. — Давай съешь ее теперь, а я буду наблюдать за тобой и возносить хвалу богам Подземного мира и Стихий.
Тогда Финн съел Лосося Знания, и, когда рыба исчезла, к поэту вернулись отменное веселье, спокойствие и радость.
— Ах, — сказал он, — какая битва была у меня с этой рыбой!
— Она боролась за свою жизнь? — спросил Финн.
— Так и было, но я имел в виду не этот бой.
— Ты тоже съешь Лосося Знания, — заверил его Финн.
— Ты одного уже съел, — весело отмахнулся поэт, — но раз ты мне такое предрекаешь, значит, сие тебе ведомо.
— Обещаю и уверен, — ответил Финн, — ты еще съешь Лосося Знания!
Финн получил все, что мог перенять от Финегаса. Обучение закончилось; пришло время испытать его и испробовать все прочее, что было в его уме и теле. Он попрощался с ласковым поэтом и отправился в Тару королей.
Был праздник, время Самайа[47], и праздновали в Таре, куда собрались все, кто был мудр, ловок или имел родовитые корни в Ирландии.
Такой-то и была Тара в те дни. Был в ней дворец верховного правителя с его укреплениями; кроме того, было там и еще одно укрепление, окружавшее четыре дворца поменьше, каждый из которых был под попечением одного из правителя провинций[48]; помимо этого, там был также большой пиршественный зал, а вокруг него простирался во всю свою ширь священный холм, окруженный главными валами и бастионами Тары. Отсюда, из самого центра Ирландии, выходили четыре большие дороги: на север, юг, восток и запад, и по этим дорогам, сверху и снизу и с обеих сторон Ирландии, уже за несколько недель до начала Самайна бесконечным потоком двигались путники.
Вот прошла веселая ватага и пронесла богатые дары, дабы украсить ими шатер манстерского[49] лорда. По другой дороге волокут чан из мореного тиса, он огромен, как дом на колесах, тянет и толкает его сотня прилежных быков, в нем эль, который обычно пьют измученные жаждой принцы Коннахта. По третьей дороге идут ученые мужи из Аейнстера, и у каждого в голове мысли, которые готовы смутить северного Олава и заставить южного выпучивать глаза и ерзать; маршируют они торжественно, каждый на тяжело груженной лошади, а на крупе у нее и по бокам очищенные от коры ивовые или дубовые дощечки, на них сверху донизу вырезаны огамические знаки: первые строки стихов (ибо было бы преступлением против мудрости записывать больше, чем первые строки), имена и даты царей, порядок законов Тары и ее краев, названия мест и их значения. На гнедом жеребце, мирно вышагивающем вон там, может быть, едут битвы богов, длящиеся две или десять тысяч лет; а эта кобылица с грациозной походкой и косящая злобным взглядом, быть может, сгибается под грузом записанных на дубовых дощечках од в честь семьи своего хозяина, а к ним прибавлено еще несколько связок дивных сказок — вдруг и они окажутся полезными; а вон та норовистая пегая лошадка, сдав назад, может, вывалит в канаву всю историю Ирландии.
В таком шествии все болтали Друг с другом, ибо все были друзьями, никто не смотрел на оружие в чужой руке иначе, как на орудие, которым можно потыкать упершуюся корову или усмирить звонким шлепком какого-нибудь гордокопытного жеребенка.
Вот в этот кипеш и бурление веселого человеколюбия и нырнул Финн, и будь его настроение столь же драчливым, как у раненого кабана, он все же не нашел бы тут человека, с которым можно было бы повздорить; и если бы его взгляд был таким же колющим, как у ревнивого мужа, он не нашел бы ответного взгляда, в котором крылись бы расчеты, угроза или страх; ибо в Ирландии царствовал мир, и в течение шести недель человек был человеку соседом, а народ был гостем верховного короля[50]. Финн последовал за благородными мужами.
Его прибытие пришлось на открытие и начало больших празднеств. Он наверняка смотрел и дивился на ярко освещенный город с его колоннами из блистающей бронзы и крышами, раскрашенными в разные цвета, так что каждый дом казался укрытым распростертыми крыльями какой-то гигантской великолепной птицы. Удивляли его, и не раз, и сами дворцы, словно бы набрякшие красным дубом, отполированные внутри и снаружи тысячелетним тщанием и заботой и украшенные резьбой, что с терпеливым мастерством бесчисленных поколений выполняли знаменитейшие мастера самой изысканной страны западного мира. Должно быть, этот город показался ему городом мечты, городом, который пленит сердце, когда, идя по великой равнине, Финн словно на ладони увидел Тару королей, покоившуюся на холме и готовую собирать золото заходящего солнца, чтобы потом возвращать его сияние, столь же мягкое и нежное, как вся эта вселенская щедрость.
