— Почему ты счастлива? — спросил пораженный правитель.
— Послушай, — сказала она, — если ты попытаешься увести меня отсюда против моей воли, половина мужчин Ольстера будет мертва до того, как ты меня заберешь, другая же половина будет тяжко ранена, так как будет защищать меня.
— Сделка есть сделка, — начал правитель Лейнстера.
— Однако, — продолжила она, — не станут они мне мешать, если узнают, что я давным-давно в тебя влюблена.
— Что ты давным-давно? — спросил изумленный правитель.
— Влюблена в тебя, — ответила Дув Лаха.
— Вот это новость! — воскликнул правитель. — И новость хорошая.
— Однако клянусь, — сказала Дув Лаха, — не пойду с тобой, пока ты не пообещаешь мне кое-что.
— Все, чем владею, — воскликнул Брандуб, — и что есть у остальных.
— Ты должен дать мне слово и поклясться, что сделаешь, о чем прошу я.
— Даю и клянусь! — воскликнул на радостях правитель.
— Тогда, — молвила Дув Лаха, — вот к чему тебя обязываю.
— Проясни дело! — воскликнул он.
— До истечения года не проведешь ты ни одной ночи в доме вместе со мной.
— Головой и рукой клянусь! — протянул Брандуб.
— А если войдешь ты до этого сорока в дом, где я буду находиться, не должен ты садиться на стул, на коем сижу.
— Тяжка моя судьба! — простонал он в ответ.
— А если я сижу на стуле или кресле, — добавила Дув Лаха, — ты должен сидеть напротив меня и на известном расстоянии.
— О горе! — воскликнул Брандуб и всплеснул руками, начал бить ими себя по голове, а потом глянул на них и вокруг, словно ничего не видя, ибо разум его был затуманен, а мысли спутались.
— Зачем накладываешь на меня эти беды? — взмолился он.
— Хочу узнать, впрямь ли любишь ты меня.
— Люблю! — воскликнул король. — Люблю безумно и нежно, всеми чувствами и телесами.
— Так же и я, — молвила Дув Лаха. — Будет у нас дивный год для ухаживаний и радости. А теперь пошли, — продолжила она, — не терпится мне побыть с тобой.
— О горе! — молвил Брандуб, следуя за ней. — О горе, горе! — вздыхал правитель Лейнстера.
— Полагаю, — сказала Пламенная, — кто бы ни потерял эту женщину, причин для грусти у него не было.
Монган взял ее за подбородок и поцеловал в губы.
— Все, что говоришь ты, прелестно, потому что ты прелесть, — молвил он, — ты моя услада и радость мира.
Затем слуги принесли ему вина, и испил он его с таким восторгом и столь обильно, что наблюдавшие за ним сочли: непременно лопнет он и утопит их. Однако он лишь громко и восторженно хохотал, так что золотые, серебряные и бронзовые сосуды звенели от его раскатов, а балки дома поскрипывали.
Молвил он:
— Монган любил Дув Лаху Белую Ручку больше жизни и больше своей чести. Все царства мира были ничто по сравнению с ремешком ее башмачка. Не смотрел он на закат, если мог видеть ее. Не стал бы слушать волынку, если мог слышать ее речи, ибо она была наслаждением веков, жемчужиной времени и чудом мира до последних его дней.
Она отправилась в Лейнстер с правителем этого края, и, когда она удалилась, Монган тяжело захворал, и казалось, никогда уж не поправится; и начал он чахнуть и сохнуть, и стал похож на скелет, кожу да кости и убожество.
И вот еще что надобно знать.
У Дув Лахи была молодая служанка, ее сводная сестра, и в день, когда Дув Лаха вышла замуж за Монгана, ее служанка вышла замуж за Мак ан Дава, который был слугой и сводным братом Монгана. Когда Дув Лаха удалилась с правителем Лейнстера, ее служанка, супруга Мак ан Дава, ушла вместе с ней, так что в ту пору в Ольстере было два холостяка, а именно король Монтан и слуга его Мак ан Дав.
Однажды, когда Монган сидел на солнышке, горестно размышляя о судьбе своей, явился к нему Мак ан Дав.
— Как дела, хозяин? — спросил Мак ан Дав.
— Плохо, — ответил Монган.
— В недобрый день отправился ты с Мананном в Обещанную Землю, — молвил слуга.
— С чего ты взял? — спросил Монган.
— Да потому, — ответил Мак ан Дав, — что ничему не научился ты в Земле Обещанной, кроме как обжираться да бездельничать.
— Тебе-то что за дело? — сердито прикрикнул Монган.
— Конечно, мое это дело, — молвил Мак ан Дав, — ведь с твоей женой в Лейнстер уехала и моя супруга, а она бы никуда не делась, если бы ты не заключил сделку с этим проклятым правителем.
Тут Мак ан Дав зарыдал.
— Я-то ни с одним правителем сделок не заключал, — молвил он, — а жена моя все-таки ушла, и все это из-за тебя.
— Никто не сочувствует тебе больше, чем я, — ответил Монган.
— Есть такой, — молвил Мак ан Дав, — ибо мне горше всего. Тут Монган поднялся.
— Ты в полном праве на меня жаловаться, — молвил он, — но я не позволю, чтобы чьи-то жалобы ко мне остались без ответа. Пойди, — сказал он Мак ан Даву, — в то место дивных, о котором мы оба знаем. Помнишь корзины, которые я там оставил? В одной земля Ирландии, а в другой — Шотландии. Принеси мне те корзины и землю.
— Скажи, для чего сие? — спросил слуга.
