-- Несчастной ее никто бы не решился назвать. Что ты! Она, как ребенок, радовалась множеству новых вещей. Обилию и разнообразию бытовых вещей, хорошей еде, хотя ела мало, вину и, увы, сигаретам, но особенно книгам, музыке, концертам. Она накупила множество записей и постоянно их слушала. Мне почему-то запомнился Гамлет со Скофилдом...
-- Не может быть! Неужели она его нашла! Мы в России мечтали об этом. В 63-ем или 64-ом этот спектакль привозили в Москву. Раньше на классических спектаклях я чувствовал себя крайне неуютно. Было неприятно, как бы стыдно слушать напыщенную декламацию актеров, которые, кажется, сами помирали от скуки. Услышав Скофилда, я обалдел, задохнулся от восхищения. Скофилд! Я с тех пор влюблен в английский театр. Будучи в Лондоне, ничего другого не хотел посещать. У тебя сохранилась эта запись?
-- Да, конечно. Вот она, чтоб далеко не ходить. Пожалуйста, возьми ее себе в память о маме.
-- Спасибо, Боря. Знаешь, давай на сегодня закончим. Я что-то разволновался, надо с мыслями собраться.
СЕМЬ
Вернувшись с работы, Борис немедленно отметил тишину в квартире. Дома его нет, наверно, подумал он, постоял некоторое время раздумывая, что предпринять, и окликнул: Сергей! Ответа не последовало, но из соседней комнаты донесся какой-то звук. Войдя туда, он обнаружил Сергея лежащим в кресле-реклайнере, растянувшись во весь рост. Глаза были закрыты, но не спал.
-- Ты, часом, не приболел?
-- Вроде нет.
-- Что ж не отзываешься?
-- Неохота. Надоело. Ты извини, это к тебе не относится. Не бери в голову, я просто задумался.
-- Есть будешь?
-- Могу.
-- Тогда вставай.
Пока они наскоро перекусывали остатками вчерашнего обеда и пили чай, Борис время от времени поглядывал на Сергея. Тот имел всклокоченный вид.
-- Ты что, не выспался?
-- Не обращай внимания, я в порядке.
-- Я к тому, что у нас сегодня последний день для серьезных разговоров и я думал...
-- Я уже сказал, не бери в голову. Не обращай на меня внимания. Что касается разговоров, ничего не поделаешь: придется выполнять обещание. Как говорится, взялся за гуж, не говори, что еврей. Итак...
-- Евреи причем?
-- Я бы тоже хотел знать. Но не станем отвлекаться. Днем, благо никто не мешал, я размышлял над нашими беседами и пришел к решению, что надо сделать оговорку. Если ты считаешь, что самая ненавистная для меня персона -- это Михаил Горбачев, то это совсем не так. Когда он появился, я ему симпатизировал. Он выглядел более человечным, более человекообразным, чем прежние вожди. Он начал со смягчения репрессий, выпустил Сахарова и Орлова, возобновил эмиграцию, все это находило у меня отклик. Но одних добрых намерений оказалось мало. Он ударным порядком привел систему к катастрофе, сие непреложный факт. Посему теперь, post factum, приходится заключить, что Горбачев был оказавшийся у власти благонамеренный простак. Сколько ни упирай на его благие намерения, сколько ни язви по поводу его невежества, от этого никому не легче. Еще одно замечание. Реформы Горбачева начались не на пустом месте. В семидесятых составлялось множество проектов улучшения нашей прекрасной действительности, но ничего не делалось -- потому как застой. Горбачев оказался у власти как бы с мандатом осуществить модернизацию коммунизма, все перестроить и улучшить. Разумеется, и гласность планировали. На благо коммунизма, как же без этого! В рассказе Даниэля один тип философствует: Вы думаете День Открытых Убийств приведет к разгулу животных страстей? Ничего подобного, вы нашего народа не знаете. Народ всем миром навалится на хулиганов, на жуликов, на тунеядцев. Это я по памяти цитирую, в тексте лучше.
-- Я, к стыду, Даниэля не читал. Как рассказ называется?
-- Самый его знаменитый, "Говорит Москва". Но довольно отступлений. Три поступка, три больших решения, как в сказке, решили судьбу горбачевского правления. Про первое решение, борьбу с водкой, я уже имел честь доложить. Оно нанесло сокрушительный удар по финансовой системе. В следующем году последовала политическая инициатива -- гласность. Благодаря Горбачеву русское слово гласность вошло во все языки, но у этой славы сильный геростратовский привкус. Гласность способствовала падению соввласти, что неудивительно. Раньше режим разрешал и поощрял публичность только когда ты хулил отступников или славославил власть и ее держателей. На подобные словоизляния не было ограничений. Горбачев попробовал нечто новое и обжегся. Это история интересная и поучительная. Начнем с того, что настоящую гласность он объявил не по доброй воле, а с перепугу.
-- С какого-такого перепугу?
-- С чернобыльского. После катастрофы Горбачев впал в панику, что придется держать ответ. Арман Хаммер, посетивший генсека в мае 86-го года описывает, что Горбачев встретил его истерическим визгом: "Что же это Шульц с Рейганом делают? Они что -- хотят поссорить меня с русским народом?"
-- Горбачева нельзя обвинить в том, что на одной атомной станции по вине оператора произошла авария.
