-- Ничуть. Я со знанием дела говорю, будучи один из них. Да... Конечно, сам по себе Сахаров был явление чрезвычайное. Я, знаешь, никогда не был высокого мнения о диссидентах, хотя делал исключения для генерала Григоренко, Сахарова и еще двух-трех, как Габай или Володя Гершуни. Интересно, что первоначально Сахаров попал в военно-промышленный комплекс из наивной корысти.
-- Сергей, ты устал. Я перестаю тебя понимать.
-- Понимать нечего. Читай его мемуары. Молодому специалисту Сахарову предложили выбор: теоретическая физика или разработка бомбы. Он пошел делать бомбу, по той простой причине, что там давали квартиры. Сахаров упоминает об этом обыденно, не пытаясь представить дело так, что его заманили обманом или заставили. Это и есть Сахаров. Благодаря своей высокой честности он получил право проповедовать моральные принцины. Центральный, определяющий, судьбоносный эпизод мемуаров происходит на банкете по поводу успешного испытания советского водородного устройства. Научный руководитель проекта Сахаров произнес тост: Выпьем за то, чтобы наши изделия никогда не взрывались над мирными городами. В ответ поднялся большой генерал: Я вам расскажу притчу. Мужик перед тем, как лезть на печь к старухе, молится: Помоги, Господи, укрепи и направь. Старуха кричит ему сверху: ты проси, чтобы укрепил, направить я сама могу. С горечью и разочарованием воспринял Сахаров генеральский урок. Знайте свое место, товарищи академики. Ваше дело создавать бомбы, остальное сообразим без вас. Нельзя служить дьяволу, решил Сахаров. За квартиру нельзя, по наивности нельзя, ни под каким соусом. Он стал бороться за запрещение испытаний, деньги, полученные в виде государственных и ленинских премий, отдал на раковые исследования. В этом умении остановиться на неправедном пути, пойти туда, куда велит совесть -его сила, правота, величие. Когда Сахаров умер 14 декабря, было ощущение непоправимой потери. Оборвалась тонкая нить, соединявшая современность с книжным идеализмом. Было тяжело, одиноко, даже дата, совпавшая с восстанием декабристов, казалась символической, хотя, убей, не знаю почему.
-- Это какой год был?
-- 89-ый. Год завершился конвульсиями социалистической системы. В ноябре рухнула Берлинская стена, а в Праге разыгралась вельветовая революция; на Рождество румыны казнили Чаушеску. В СССР было потише, разве что дефицит достиг 120 миллиардов. Товаров в магазинах было все меньше, несознательная масса производила самогон из сахара, повсеместно торговлю продовольствием стали рационировать. Следующий, 90-ый год, начался с оккупации Азербайджана союзными войсками, что предотвратило армянские погромы в Баку, однако не изменило общей ситуации. Весной 90-го года объявление о предстоящем повышении цен породило покупательскую панику. Граждане хватали все подряд, торгаши придерживали товары. Перечисление событий не передает апокалиптического настроения тех дней. Здание советской власти шаталось и трещало, было ощущение, что вот-вот рухнет. Языки развязались, ежедневно по стране бастовали десятки тысяч. Под впечатлением народных возмущений в братских столицах у Горбачева со товарищи дрожали поджилки. История дышала им в затылок. В Москве граждане интеллигентного вида прошли по Садовому кольцу и повернули к центру, где потребовали демократии. В этом мирном шествии несколько плакатов напомнили про судьбу Чаушеску. Испуг в Кремле был такой, что в мемуарах, появившихся намного позже, Горбачев все равно избегает упоминания о кончине румынского диктатора. В попытке предотвратить возмущения отменили, точнее изменили Шестую статью конституции. КПСС утратила монополию на политическую деятельность. Правда, прочие силы пока не спешили оформиться в партии. Или не знали, как это делается. Забавным исключением выглядела ЛДП Жириновского, про регистрацию которой было объявлено еще в 89-ом году на первой странице Правды. Говорят, эту партию наскоро состряпали кулинары из КГБ по личному указанию т. Горбачева. Звучит правдоподобно. Генсек, все еще не понимая, что времена переменились, надеялся введением ручной оппозиции подсунуть населению суррогат политической свободы... Такие, брат, дела.
-- Я повторяюсь, но у меня впечатление, что ты себя плохо чувствуешь. Поди-ка приляг.
-- Это не физическое. Может, врезать надо бы, да я в последнее время к этому лекарству остыл. Я чаще жалею, что не следовал совету бабушки.
-- Какой бабушки?
