Новый закон запрещал есть пироги в общественных местах. Стефа не была эстетом: разве станет эстет всюду носить с собой шкаф и огромный кусок вишневого пирога? К тому же, шкаф был простецкий – без антикварных ручек-львят на створках и без Нарнии за бортом. Все знакомые Стефы давно обзавелись нормальными шкафами, в некоторых были даже зеркальные двери, а иные шкафы и вовсе были гардеробными: в тех прятаться было особенно уютно. Вот, допустим, едешь ты в троллейбусе мимо большого белого дома, стрельчатого такого, как замок, красивого (он еще светится ночью), думаешь, как зайдешь внутрь, поставишь все "на красное!" и вообще будешь веселиться до утра – а на тебя вдруг бабушка смотрит снизу вверх, и не потому, что сидит – низенькая просто. И так неловко сразу перед ней и за этот стрельчатый замок, и за "красное!", что ты втихаря – юрк от нее в шкаф! Ну, или проезжаешь в том же троллейбусе (53-ем, допустим) мимо антикварного магазина и музея одного писателя, а тебе так вот: "Че смотришь, отвернись!" – и ты отворачиваешься прямо в шкаф. Да что я вам рассказываю, у вас ведь тоже есть шкаф (или гардеробная?). А вот у Стефы шкафа поначалу не было. У всех знакомых по шкафу, а то и по два, а у нее – только вишневый пирог, который Стефа всегда носила с собой, чаще чтобы полюбоваться. Вишни на пироге поблескивали бордовым, как наманикюренные ногти, а впрочем, не бордовым даже, а именно вишневым (это ведь красивое какое слово – виш-не-вый). Иногда, устроившись на скамеечке рядом с белым домом со стрельчатыми стенами и желтым банковским зданием, Стефа отрезала ломтик. А потом новый закон запретил есть пироги в общественных местах, Стефе пришлось завести шкаф и всякий раз прятаться в нем, чтобы уже там, осторожно развернув пирог, отгрызть кусочек. И пока Стефа ела свой вишневый пирог, сидя на полке шкафа, у которого не было даже ручек-львят, она была абсолютно счастлива. Теперь Стефа таскала за собой шкаф, как черепаха, и пряталась в него, в случае опасности – если, например, бомбы прогудят или еще что. Она научилась умещаться на верхней полке: сидела там и жевала свой пирог. А тот все не заканчивался и блестел своими влажными, будто в коньяке, ягодами. Стефа выглядывала из шкафа – и пирог исчезал вместе с вишнями (по правде, вишни интересовали ее куда больше), снова забиралась в шкаф – и пирог появлялся на полке рядом с ней. Стефа выбиралась на улицу все реже, а когда выбиралась, сразу чувствовала резь в животе: теперь пирог был ей жизненно необходим и приходилось вновь возвращаться на свою полку, к вишням, которые отказывались существовать вне шкафа. Сидела Стефа со своим пирогом в шкафу и надеялась, что кто-нибудь наконец постучится в дверь и скажет, что пирога никакого уже давно нет. А впрочем, кто постучит, когда у каждого в шкафу свой пирог с ненастоящими вишнями.
– Эй, ну хоть кто-нибудь! – позвала Стефа и вдруг закашлялась, поперхнулась вишневой косточкой и наделала такого шуму, что ее тут же достали из шкафа, а с ней – вишни и пироги, сколько было.
– Ну вот, мы тебя спасли, откачали, мы забрали у тебя этот странный пирог, и несуществующие вишни, которые ты поедала сутками, тоже забрали, – говорили Стефе выстроившиеся вдоль проспекта люди, делая обеспокоенный вид. – Мы накормим тебя питательным бульоном из куриных ножек, и твоя кожа больше не будет липнуть к ребрам, а бульон зальется в желудок, постепенно доберется до головы и будет омывать твой мозг, как Тихий океан – Африку.
– Эй-эй, полегче! – возмутилась Стефа. Она хотела было отогнать всех этих добрых людей от своего шкафа и спасти оставшийся на верхней полке кусок пирога, но руки не слушались, как будто были из пластилина.
– Ой, смотрите, худеет! – крикнул из толпы мальчик. Стефа посмотрела на свой палец-мизинец и заметила, как кожа вокруг него сначала надулась в шарик, а после лопнула, и палец-мизинец стал тонким, как фломастер или даже шариковая ручка.
– Бульона, бульона! – закричали собравшиеся. Им показалось, что Стефа худеет от долгого жевания своих ягод, а это, как известно, не жизнь.
– Ягоды – это не еда! – поучительно причмокнула женщина, дожевывая печеночную котлетку. Тем временем, питательный бульон уже плескался в голове Стефы, но она продолжала худеть и съеживаться, как модель Твигги или как дырявый воздушный шарик.
– Удивительное дело, – подумала Стефа. – Все эти люди так беспокоятся обо мне! – а больше Стефа ничего не подумала, потому что куриный бульон уже поднялся вдоль позвоночника и ударил ей в голову.
– Смотрите, она же мягкая совсем! – удивилась какая-то девочка и осторожно тронула Стефу пальцем. Бок Стефы спружинил, как мягкий батут, на котором прыгают дети в день молодежи на главной площади Клецка.