Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

Всякий относительный успех теперь трактуется как триумф и превращается в лицензию на все большее. Исчезновение внутренних сдержек Кремля – не пустое поле действия. Российское «пространство отсутствия» по Гефтеру/Герцену – это политически диктующее пространство. (Это можно сравнить с «конститутивным отсутствием» Лакана.) Любой проект в нем масштабируется, приобретая глобальный замах. Упоение глобальностью препятствует рассудительности действий Кремля тем сильнее, чем виднее попытки «заземлить» Систему РФ.

Не столько незнание «секретных планов Кремля», сколько не­определенность их вероятного масштаба.

Как политического тела, вроде «корпоративного государства», Системы РФ не существует, и ее элементы – не элементы «системы» в обычном смысле слова. Это ситуативные полезности разного происхождения, вовлеченные игроком в игру как его ресурсы. Система РФ, действуя, как алгоритм поведения, соединяет эти разнородные фрагменты в стратегическое целое, обнаруживающееся постфактум. Навык, развитый необходимостью использовать реликты и подсказки советского прошлого в опасных постсоветских ситуациях. Это устойчивый стиль, принимаемый массовыми аудиториями, которые легко создаются и бесследно растворяются в Системе­.

Система РФ – болтун, рассказчица историй про себя. Рассказывая странные вещи, Система затягивает в магию сюжета и не отпускает. Для этого сюжет масштабируется и форсируется (что неточно зовут пропагандой). Государство в России кажется сильным только самому себе. Задача же в том, чтобы в это верили внутри и вне страны. Слабая российская власть находится в ловушке рассказов о своей силе другим. Это толкает ее к рискованным эскалациям, проецирующим вовне не силу ее, а ее фантазии о мире. Рассказ о насилии легко переходит в само насилие и пытается, по А. Ф. Филиппову, «навязать порядок».

Порядок – это красиво, как Зимний дворец в глазах ленинградского мальчика Путина: колонны, портьеры, смотрители… Трон!

Мир, где сложилась Система РФ, был разрушенным и продолжавшим распадаться ландшафтом. Среди единовременных фэнтези с ним сопоставим мир романа Стивена Кинга «Лангольеры» (1990) – мир прошлого времени, где предметы лишены причины далее существовать и ждут уничтожения, потеряв вкус и запах. Но, как и в романе Кинга, живые люди уходящего советского мира не хотели исчезнуть. Главный конфликт Большого транзита 1987–1993 годов был в столкновении погибавшего государства с живыми, намеренными выжить.

Рассмотрев последние годы СССР и первые годы РФ (примерно 1987–1993 годы) как единый период Большого транзита, мы увидим мир, где рождались современные девиации. Система РФ – не аномальный выброс из архаичных русских глубин, а понятный ответ на тектонику Большого транзита.

Два состояния одновременно вошли в жизнь людей, нераздельные и неслиянные: новый дефицит всего, что дает возможность человеку выжить, – и новое изобилие средств жизни. Товары, появившиеся в ларьках и рекламой на телеэкране, одни могли достать, другие – категорически нет. Новое изобилие пришло в формах нового дефицита, взрывом страстей в обессмысленных декорациях мертвого СССР.

Новое изобилие не упростило, а обострило задачу населенца – в него теперь надо было прорваться, чтоб выжить. Скромная порядочная бедность исключалась. Перед ним обрисовался императив выживания.

В описаниях Системы преобладают ее живописный абсурд и эксцентрика. Мы постоянно упускаем из виду обстоятельство (можно равно признать его достоинством или угрозой), что речь о глобальном предмете. Интеллектуальная и культурная атмосфера Москвы провинциальна, но сама Россия – ничуть нет. Это опасная вещь мирового класса, и только такой она поддерживает свое существо­вание.

Сравнение с благоустроенными европейскими нациями мало что тут подскажет. Как возникла Система? Как отвоевала место среди успешных посткоммунистических наций, присоединившихся к Евросоюзу и НАТО? Великий Советский Союз был бы неплохим объяснением этому, если б не погиб. Россия уцелела в метеоритном поясе обломков СССР и Варшавского блока, но что сделало ее глобальной?