Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

С 1990-х годов в поле дискурсивного обращения неприметно появляются темы, сюжеты, мемы и т. п., не предназначенные для того, чтоб кого-то индоктринировать. Им не нужно овладеть массами или убеждать. Их функция иная – порождая дискурсивное облако, наращивать давление в пользу того или иного игрока. Их источник и их носитель – политические темники, пропагандистские бумаги избирательных кампаний.

Эти девайсы мобилизации ad hoc вовсе никак не рассчитаны на личную политическую позицию. Мемы типа «либералы поураганили в 1990-х» мобилизуют лишь на матерную брань в сетевой стычке. Но и всех яростных инвектив против «либералов» и «либерализма» в официальных СМИ и в сетях недостаточно, чтобы оформилась либеральная альтернатива. Люди податливы к полемической провокации: под атакой они принимают себя за сторону в несуществующем политическом противостоянии. Провластные мемы изначально исходят из наличия над ними зонтика исполнительной, судебной и полицейской власти. (А. Ф. Филиппов: «Они еще могут пробуждать эмоциональную реакцию. Они годятся на то, чтобы обозначать в общем неизменную позицию, но не на то, чтобы сближаться с оппонентом, учитывая его (частичную) правоту. Оставаясь средствами мобилизации, они все реже допускают продвижение вперед…»[36]. Филиппов называет их «выдуманными, функционально пригодными смысловыми комплексами, рассчитанными на… моментальную мобилизацию»[37].

Будь у Горбачева, вместо несносно тусклых заклинаний про «наш исторический выбор», другой – пускай бессмысленный, но передовой мем, вроде культурного кода или пассионарности, – Горбачев бы выиграл, а не проиграл, и обновленный Союз существовал бы по сей день.

Двухтысячные прошли под закадровый хохоток либерального высмеивания де­мократии. Сначала это был спектакль – посягательств на власть не было, и троллинг носил клубный характер. Таковы же были речи о диктатуре Путина, установления которой лениво ждали со дня на день, пока ожидание не перешло в ее призывание.

Но Путин не устанавливал диктатуры, и мем кровавый режим стал шуткой. В Думе царило беспринципное большинство, оскорблявшее диссонансом между званием партии власти и явным бездействием. Президент Медведев не подходил под образ своего – «не тот человек». Хотели не свободы – хотели Доброго Путина. Великолепного Вождя Свободы.

В хулиганских нотках общероссийской либерально- консервативной обструкции прогрессизму Медведева уже распознаются «крымские» обертоны подавляющего большинства 2014 года. Общественность заговорила языком Мединского, когда тот еще не был министром культуры.

Действия публики неизменно рассогласованы с любыми высказываемыми вслух идеями. В этом ощутима школа советского двоемыслия: населенец Российской Федерации всегда готов к непоследовательности. Он полон двойных мыслей и более интересуется тем, во что конвертировать идею, чем как ее осуществить. Классика двоемыслия облегчила человеку РФ навык раздвоенности на выходе из-под «тирании идей».

Разрозненные эскапады вражды к западному миру, Европе, трендам модернизации (секулярность, гендерное равенство, миграция и мигранты) вовсе не идеология Кремля или Системы. Они случайны, конъюнктурны, имеют игровой характер либо рассчитаны на торг с запросом. От любой из них Кремль легко откажется. Но нельзя сказать, что доктринального отношения к миру в Системе нет вовсе. Широко воспринята доктрина глобальной угрозы России – цивилизационной, смер­тельной.

В миф вошли реплики постсоветского ресентимента, отдельные идеологемы Суркова, Кургиняна или Дугина. В композитном мегамифе легко найти параллели прежним отношениям России к Европе и коммунизма к Западу. Но речь идет о новации – фокусирующем доктринальном фантазме. Системное чувство неясной, но страшной угрозы может игнорировать тот, кто его не испытывал, – для других оно видится материализованным. Отсюда обновленная идея Врага в Системе РФ. Мировая угроза России мыслится как внутренняя угроза. И Враг – это мировой внутренний Враг.