Но почти тотчас она встала на колени, уперлась ладонями в землю и, припав к ней ртом, зарычала, завопила, подражая заунывному крику орлана, свисту аспида, рокоту волны, бьющейся о скалы, стенанию леса в грозу, грохоту грома — всем ужасным крикам и звукам творения, от которых может содрогнуться смерть под могильным камнем.
Затем, почти с угрозой уставясь в землю, она поднялась, тыча прутом в сторону последних языков пламени над волшебным очагом, и крикнула:
— Плутон, повелитель ада! Ты, уставший от бессмертия и жалующийся, что никак не можешь умереть! Прозерпина! Ты, возненавидевшая свет дня! Ты, Геката, во всех твоих трех ипостасях, погляди на нас с побледневшего лунного диска! Вы, эвмениды-мстительницы, помогающие мне общаться с манами! Зову и тебя, старый стиксский лодочник, к которому я отправила столько теней! Ко всем вам, мрачным божествам ночи, к вам взываю оскверненным кровью ртом: исполните мое желание и объединитесь, добейтесь, чтобы парки вновь связали на миг нить той, что спит в этой могиле!
После этого она трижды громко возгласила:
— Заклинаю тебя, возвратись к жизни и объявись мне… Поднимись! Поднимись! Поднимись!..
И тут земля содрогнулась, разверзлась и высвободила призрак женщины лет пятидесяти, сохранившей остатки чудовищной и угрожающей красоты, который придал ей долгий могильный сон.
Она была закутана в саван, а под ним угадывалась скованная трупной окоченелостью плоть.
— Кто звал меня? — спросило привидение голосом, в котором не было ничего человеческого.
Аполлоний протянул руку, чтобы подтолкнуть Исаака, но тот уже шагнул вперед и отозвался.
— Я!
— Кто ты? — спросил призрак.
— А кто ты сама?
— Я та, что предсказала Фарсал Помпею, Филиппы — Бруту, Акций — Антонию.
— Так ты — Эрихто, — сказал иудей. — Ну что ж, Эрихто, я хочу узнать, где обитают парки, как добраться до них и какое заклинание поможет получить у них нить смертного, который уже отжил и которого хотят оживить.
Эрихто покачала головой, на которой могильные черви, как живые слезы, проложили свои дорожки.
— Самому проницательному взгляду, — сказала она, — положен предел, самой обширной премудрости есть преграды… Обрати свои вопросы к другой, я не знаю ответов.
— Кого же я должен спросить?
— Нашу прародительницу, нашу повелительницу и божество, ту, что омолодила старого Эсона, — всемогущую Медею.
— Ну, а ты?
— Я ничего тебе сказать не могу. Позволь мне снова улечься в могилу: смертный сон благотворен для тех, кто жаждет забыть, что некогда жил.
— Что ж, — промолвил иудей, — ложись и спи.
Медленно, как меч в ножны, призрак погрузился в могилу, потом Сагана и Микале уложили камень на место, а сам Исаак обратился к Канидии:
— Ты слышала? Я хочу спросить у Медеи.
Та обернулась к югу.
— О Медея! — прокричала она, — властительная чародейка! Ты, чья премудрость превзошла все таинства жизни и смерти! Самое имя твое напоминает о магической силе, о страсти и красоте, девической грации и жажде крови! Медея, заклинаю братом твоим Абсиртом, разорванным твоими собственными руками! Именем соперницы твоей Главки, отравленной тобою! Твоими сыновьями Мермером и Фером, зарезанными матерью! Явись!
Едва она произнесла последнее слово, как двойной пламенный след прочертил небо и издалека, с юга, невероятно быстро стал приближаться к пределам Фессалии. Вскоре сквозь красноватые испарения, словно бы вырвавшиеся из раскаленной печи, можно было различить женщину, стоявшую на колеснице, запряженной парой крылатых драконов.
А двойная борозда на небе оказалась следом пламени, вырывающегося из их пастей.
Колесница спустилась к тому месту, где стояли три колдуньи, Аполлоний и Исаак.
Женщина, явившаяся с неба, была волшебно-прекрасна; особенно бросалось в глаза царственное, несколько высокомерное благородство черт. Ее чело осенял кипарисовый венец. На ней была длинная белая тога, пурпурный пеплум, а в руке — позолоченная трость в форме жезла.
Единственное, что указывало на ее причастность царству мертвых, а не живых, — это могильная бледность, разлитая по всему лицу.
Так же как, по словам очевидцев, лев узнает из многих охотников того, кто его ранил, и оборачивается против него, Медея, не обманувшись, сразу признала ту, чей голос пробудил ее, и, нахмурив чело, сдвинув брови, вопросила Канидию:
— Чего ты хочешь? Зачем ты вызвала меня из глубины Финикии, где мне так сладко спалось в моей царской усыпальнице?
— Звала тебя она, это правда, — сказал Исаак, — но спрашивать буду я.
Он отделился от остальных и приблизился к волшебнице.
— Говори! — сказала она.
— У меня к тебе три вопроса. На них еще никто не ответил до сих пор. Вот они: где обитают парки, как до них добраться, какое заклинание поможет вытянуть из их рук оборванную нить человека, который уже отжил и которого хотели бы оживить?
Медея покачала головой.
