Сначала умерли пчелы на семейной пасеке. Затем исчезла новая подруга, а чуть позже другая. А еще был «предвестник» — слепой мужчина за рулем автомобиля. Слишком много загадочных событий, чтобы не предположить самое плохое: либо это действует проклятие, либо кто-то охотится за тобой.Среди нас живут вампиры. Нисколько не похожие на тех чудовищ, к которым мы привыкли с детства. Они отлично себя чувствуют при дневном свете и держатся вполне дружелюбно, и многие из них ни разу не пробовали человеческой крови.Ариэлла Монтеро наполовину человек, наполовину вампир. Она умеет гипнотизировать, читать чужие мысли и делаться невидимкой. Но помогут ли эти способности выбраться из пропасти между двумя мирами и найти свое настоящее место? И спасут ли от бед, которых предостаточно и на светлой стороне, и на темной?
Кто-то стоит в дверном проеме моей спальни и наблюдает, как я сплю, а потом — как я открываю глаза. В полумраке мне не разглядеть, кто там стоит и смотрит на меня.
Но в следующее мгновение я уже рядом с наблюдателем, закрываю дверь и двигаюсь по коридору в сторону отцовской спальни. Мы не открываем дверь, но знаем, что он спит там, внутри.
Мы чувствуем запах дыма. По мере приближения к кухне дым становится виден, серая масса волнами завивается по коридору. Из кухни льется тусклый свет, и вот уже мы видим пламя — белые языки, пронзающие серые клубы, — и смутные силуэты двоих мужчин. Я слышу щелчок замка и крадусь прочь, стараясь не дышать. Я на четвереньках уползаю от огня. Я не разжимаю губ, но дым уже во мне, и легкие пылают. Вопль «Помогите!» застревает в горле, не успев оформиться в слово.
Выныривая из сна, я слышу, как утробное рыдание — первобытный звук, который старше языка, — зарождается у меня в груди.
Из темноты доносится мамин голос:
— Ариэлла! Что стряслось?
Она садится на краю кровати, берет меня на руки и укачивает.
— Расскажи.
Зачем мы рассказываем свои сны тем, кого любим? Сновидения непонятны даже тем, кому снятся. Акт пересказа представляет собой тщетную попытку расшифровать неразгадываемое, ввести элемент значительности туда, где он, скорее всего, отсутствует начисто.
Я рассказываю маме свой сон.
— Ты снова оказалась в Сарасоте. — Речь ее взвешенна и спокойна. — В ночь пожара.
— Кто были эти двое?
Она понимает, что я имею в виду силуэты.
— Не знаю.
— Кто запер дверь?
— Не знаю. — Мама обнимает меня крепче. — Тебе снился плохой сон, Ариэлла. Но теперь он кончился.
«Был ли это сон? — гадаю я. — Закончился ли он?»
За несколько дней до своего четырнадцатилетия я проснулась в стеклянном гробу, камере кислородной терапии для угоревших. На другом этаже больницы в аналогичном устройстве пришел в себя мой отец.
Третьим из спасенных пожарниками Сарасоты был Малкольм Линч, старый папин друг. Бригада «скорой помощи» доложила, что они обнаружили у него в бумажнике водительское удостоверение. Но когда их фургон подъехал к больнице, носилки оказались пусты.
Следствие показало, что пожар возник в результате возгорания этилового эфира, крайне легковоспламеняющейся жидкости. В кухне обнаружили пустую канистру, но проследить, откуда она взялась, не удалось.
Таковы факты, рассказанные мне другими. Когда я думаю о пожаре, воспоминания смешиваются в кучу. Я помню, как проснулась в больнице. Затем я вспоминаю день накануне пожара: Малкольм, высокий блондин в сшитом на заказ костюме, стоит в гостиной и, не извиняясь, рассказывает папе, что убил мою лучшую подругу.
А сам пожар? Не знаю, воспоминания ли это или просто плохой сон.
Это был год исчезновений. Первыми ушли пчелы.
