«Этот аккаунт, — заявляла она, — служит мне платформой, где я фиксирую, насколько успешно у меня получается приводить свою жизнь в порядок и прекращать лежать в постели, позволяя депрессии захватить мою жизнь».
Она написала одному пользователю
Элиза знала, что, хотя интернет предоставляет ей свободу и ощущение товарищества, выкладывать личную информацию в сеть может быть опасно. В цифровую эпоху открытость и самовыражение соседствуют с мрачным фактом: фолловеры и френды при желании способны отследить все твои действия через твои онлайн-посты. Позже я нашел сетевого расследователя, который именно так и использовал посты Элизы.
Однако интернет был необходим Элизе как эмоциональная отдушина. Мрачная ирония заключалась в том, что он стал для нее надежной гаванью, местом, где она могла быть самой собой. Большую часть своей жизни она проводила в сети, и есть что-то поэтическое, зловеще-печальное в том, что в итоге после своей смерти именно в интернете она осталась погребенной навеки — в облике вирусной страшилки, вечно живой для всех желающих.
Я начал принимать антидепрессанты и нормотимики в восемнадцать и с тех пор перепробовал множество всяких препаратов в различных сочетаниях. Я ценный клиент фармацевтической индустрии. Возможно, мой портрет стоит вешать в конференц-залах фармкомпаний.
По отношению к Большой Фарме я настроен цинично, однако желание избежать унизительных страданий решительно перевешивает любой социополитический протест.
Стигматизация депрессии, психических заболеваний и их медикаментозного лечения в последние годы начала стихать, однако и сегодня на лбу любого человека, принимающего психиатрические препараты, словно горит культурное клеймо. Многие распространенные взгляды на душевные заболевания уходят корнями в «темные» времена, пусть даже их нынешние сторонники, как правило, не прибегают к прямому насилию.
В древности в Греции, Риме, Египте, Китае и на Среднем Востоке девиантное поведение и мышление было принято объяснять одержимостью духами. И в давние, и даже в более близкие нам времена людей, демонстрировавших поведение, которое сегодня было бы истолковано как симптомы шизофрении или биполярного расстройства, часто пытали и казнили.
Тяжелая депрессия, маниакальные состояния и галлюцинации считались свидетельством того, что у человека недостаточно веры в Бога и силы воли, чтобы дать отпор злым духам; таким образом, человек был в каком-то роде сам виноват в своем недуге. Эта теория — о том, что в психической болезни следует прежде всего винить самого больного, — позорный социальный пережиток, принесенный в современность из древности.
Варварское и безграмотное лечение психических заболеваний применялось в эпоху институализации и в XX веке. До открытия нейротрансмиттеров и появления лекарственных препаратов вроде аминазина и солей лития врачи вызывали у пациентов чудовищные припадки, вводя им кровь животных, касторовое масло и громадные дозы кофеина; они экспериментировали с терапией сном и ранними варварскими формами электросудорожной (электрошоковой) терапии, а также с психохирургией (включая трансорбитальную лоботомию, производимую ножом для колки льда).
Я никогда не воспринимал депрессию как психологическое явление. Знаю, это звучит нелогично, но, когда депрессия обрушивается на тебя, она кажется абсолютно материальным явлением, из области химии. Мои эмоции превращаются в помехи в интерфейсе сбоящего механизма. Как бы я ни старался сохранять позитивный настрой, сколько бы ни занимался йогой и медитацией, как бы здоров я ни был — химические процессы всегда побеждают. Депрессия без лечения похожа на борьбу с химией, и в конечном итоге я неизменно проигрываю.