Как мы помним, Смелые жили на шестнадцатом этаже, под самой крышей, и кругом далеко было видно, как с воздушного шара… Правда, Тане ещё не приходилось летать на воздушном шаре. Но когда хоть раз прочитаешь об этом, представить очень легко.
Со своего воздушного балкона Таня поглядела на лес, который был сейчас не тёмным озером, а именно лесом с отдельными деревьями. Они покачивались и шелестели и, если приглядеться, то все были разного, хотя и будто бы одинакового, зелёного цвета. И среди этой разной зелени Тане хотелось угадать поляну, на которой беззащитно притаился «экс».
Вот единственное, что плохо в воздушном балконе, он не летал. Когда на облака смотришь, то кажется, он летит. Но на самом деле он всё-таки не летает… И можно только взглядом туда полететь и кружить над верхушками. Иногда Тане казалось, она легко полетела бы. Сперва, конечно, вниз, а потом руки расправишь и… Неужели птицы умеют летать только из-за того, что у них перья?
Тут она оглянулась на зелёные подмигивающие часы. Оставалось три минуты. Таня положила свёрток с бутербродами в полотняную сумку через плечо и побежала к лифту.
Алёшка ждал её у подъезда, дисциплинированный подчинённый. Как мы понимаем, они жили в одном доме.
Это теперь часто бывает: живут в одном доме, учатся в одной школе, а то и в одном классе, если ровесники. Да, теперь это часто бывает в Москве, в новых районах.
И ещё в новых районах — но уже к сожалению — бывает, что автобуса долго нет. Вот они и стояли под палящим и пыльным тяжёлым солнцем, какое случается только в августе, во второй половине жаркого дня, да ещё и среди пустыря, да ещё и на асфальтовой улице… И это не большая радость — такое ожидание, я вам точно говорю!
На остановке их было несколько, страдальцев-ожидальцев. И лишь один Алёшка радовался. Он, как и все нормальные люди, тоже, конечно, не любил ждать автобусы. Но сейчас он радовался. И совсем не чувствовал стыда за эту радость. И очень жаль, что некому было его пристыдить, потому что никто ничего не знал. Ну, кроме вот, конечно, меня, который пишет эти строчки.
Всё-таки автобус пришёл — такой блестящий, жёлтый, уверенный, — с шипением и шиком открыл двери. Как будто это и не он заставил людей стоять на жаре пятнадцать минут.
«Вот тебя бы потерять среди леса, — подумала Таня, — тогда бы ты быстренько узнал, как надо ездить!» Но тут же она представила себе одинокий автобус с ушедшими в землю колёсами, с открытыми дверями, в которые летит косой’ дождик. «Ладно, — мысленно сказала Таня автобусу, — оставайся уж непотерянным!»
Алёша смотрел в окно. Здесь, на окраине, остановки длинные, даже огромные, потому что дома стоят редко: три-четыре дома — пустота, три-четыре дома — пустота. И причём пустота вся изрытая, изъезженная огромными колёсами тяжёлых строительных машин, гусеницами бульдозеров.
Зимой это незаметно — снег, всё ровненько, чисто. А летом раздавленная, изрубленная земля засыхает твёрже камня. В камнях-то — на скалах, на кирпичных стенах — нет-нет да и вырастает вихор травы или берёзка. А здесь — ничего!
«Неужели, — думал Алёшка, — неужели другие планеты окажутся такими? Прилетаешь, а кругом пустырь». И представлял, как в скафандре шагает по этим колдобинам через высохшие, мёртвые ямы, и пыль садится на пластиковые красные сапоги…
И совсем как-то не думал Алёшка, что сейчас он едет не по «другой планете», а по своей собственной! И едет он выручать железного зверя, братья которого сделали эту землю вот таким пустырём.
Наконец автобус свернул на самую окраинную улицу, у которой дома стояли только с одной стороны, потому что с другой был овраг. Тут они и вышли, причём совершенно одни. Да и как могло быть по-другому: середина дня — взрослые все на работе, середина августа — ребята все по пионерским лагерям, по деревням у бабушек, по дачам, а то и вообще у моря.
Таня и Алёша стали спускаться в глубь оврага. И почти сразу, словно водолазы в холодную воду, погрузились в чёрную жирную тень, которая была здесь от высоких домов, крутой стены оврага.
После жаркого дня, после горячего ветра, который влетал в открытые окна автобуса, здесь казалось холодно и было по-настоящему сыро. Таня и Алёшка даже почти замёрзли… Они не замёрзли, конечно, но им сделалось как-то не по себе в этом таинственном месте среди буйно разросшейся травы и кустов, которые, почувствовав влагу, целыми семьями и даже племенами селились тут.
Так, в молчании, стараясь не глядеть друг на друга, чтобы не выдать своей боязни, спасители «экса» дошли до самого овражного дна. Синее небо отсюда было страшно далеко, и обыкновенная ворона, пролетавшая над оврагом по своим каким-то вороньим делам, показалась им чуть ли не любимой тётей. Вот уж действительно: на чужой сторонушке рад родной воронушке!
Но тут Таня поняла кое-что. Поняла, потому что не имела права бояться больше, чем два-три мгновенья. Она вдруг побежала вперёд по этой старой и якобы заколдованной тенью дороге. Алёшка удивлённо глядел ей вслед. А Таня вбежала на мост:
— Понятно?!
