— Смотри! — Таня ткнула пальцем куда-то над его головой.
Нервно Алёшка обернулся, поискал глазами, куда надо смотреть, вернее, чего надо бояться.
— Ну ты что, Пряников Алёша?.. Надпись!
Алёшка прочитал, усмехнулся довольно свободно:
— И чего?
Но очень уж взгляд был странным у Тани.
— Она твоя разве подруга?
— Кто?! — тихо изумилась Таня.
— Ну, Рыжикова.
Огромнейшее облегчение свалилось на Таню. Ей хотелось рассмеяться, но слёзы выступали на глазах.
Она просто изумлялась на свою глупость. Рыжей, Рыжулей, Рыжиковой её звали только дома, и причём только дед и мама. Таня, которая рыжей не была, а главное, рыжей себя не считала, никому — ни в школе, ни во дворе — про эти прозвища, конечно, не говорила. Это всё можно было очень просто сообразить.
Ну не дедушка же будет кому-то рассказывать, как он свою Таню дразнит! И не мама же будет на стенке лифта выцарапывать глупые слова!
Алёшка с удивлением смотрел на Танино лицо, по которому ходили световые волны, как по экрану неисправного телевизора. «Эге, — подумал Алёшка, как по экрану телевизора… это надо запомнить. Это надо использовать для какого-нибудь открытия!» И он ещё что-то там стал накручивать интересное, уже совершенно успокоившись: до шестнадцатого этажа путь далёкий!
А Таня? Для очень многих история на том и кончилась бы: раз не про меня, моё какое дело! Но Тане представилась эта неизвестная Рыжикова, которая тоже будет теперь бояться входить в лифт. И бояться, что этот её Алёшка прочитает и кое-что поймёт…
— В каком она классе?
— Рыжикова Таня? В седьмом «Б», они вместе с моей Альбиной.
Тут уж Таня Смелая совсем успокоилась, — значит, и Алёшка точно не тот. И ей… особенно захотелось помочь бедной Рыжиковой!
Они сидели в смеловской квартире, Алёшке есть хотелось до ужаса, но говорить об этом было как-то неудобно!
С утра и почти до пяти часов он занимался наукой. Кое-где пытался кое-что открыть — Тане с её насмешками знать про это было совсем необязательно.
— Таня, мне вообще-то домой надо. Дел… по горло!
Когда Алёшка сказал: «По горло», Таня внимательно посмотрела на него, пошла к холодильнику, вынула банку с кабачковой икрой, масло, а батон как раз лежал на столе.
— Ешь пока, — она сказала. — А я пойду чайник поставлю.
Да, такая уж она была девочка: сразу чувствовала, когда надо было помочь — человеку или экскаватору. А как чувствовала, как она это всегда узнавала — загадка! Так думал Алёшка, уничтожая бутерброд за бутербродом. Ему казалось, не спеша. Но это ему только казалось.
А Тане пришлось задержаться на кухне, потому что сахару-то она так и не купила, а чай нить с чем-то надо. Скрепя сердце полезла на верхнюю полку, распечатывать сахарное НЗ для варенья. Дед Володя, конечно, таких дел не любит. Но о том ли надо думать, когда в доме гости. Так сказала себе Таня Смелая. Потому ещё, быть может, что не очень боялась нестрашного деда Володиного упрёка.
Когда она вошла в комнату, полбатона уже как бы никогда и не существовало и полбанки икры тоже. Дед Володя в таких случаях говорит: «Дело молодое!»
Таня села напротив, сделала себе бутербродик — не потому, что очень хотела есть, а для приличия: чтоб Алёшку поддержать. Хотя он уже так разохотился — никакие Танины приличия были не нужны.
Наконец Алёшка отодвинул в сторону довольно тощую горбуху, которая получилась из батона. Таня налила ему чаю и стала рассказывать про лифт.
Теперь про лифты все говорят. Даже есть такое мультипликационное кино: как человек писал в лифте и сделался дикарём.
— И наш долг помочь ей! — закончила Таня отличническим скучным голосом, ведь она ни в коем случае не хотела, чтоб Алёшка догадался про её бывшие волнения и ужасы.
— Кому ей? Лифтине-алифтине? — спросил Алёшка, который хорошо знал про Танину любовь к прямоугольной черепахе. И относился к этому с большим чувством юмора.
— Надо помочь Рыжиковой Тане! — сказала Таня и неожиданно покраснела, потому что «Рыжиковой Таней» в этой квартире была она сама.
— Хм! — Алёшка удивлённо пожал плечами. — Я ж тебе говорю: она учится в седьмом классе. Вот такая здоровая лбица! — Алёшка как можно выше поднял руку да ещё и встал — получилась довольно-таки внушительная «лбица».
— Тут рост ни при чём, — сказала Таня очень спокойно.
— А как ты ей будешь помогать-то? — Алёшка развёл руками.
Но ведь он был учёный как-никак, мыслей полна голова. Одна из них тут же и спрыгнула Алёшке на учёный язык.
— А! Знаю! — закричал он. — Очень просто можно помочь! Надо зачеркнуть эту «Рыжикову», и получится ничего не понятно: какая-то неизвестная Таня влюбилась в какого-то неизвестного Алёшку. И все… дела…
Слово «дела» он договорил уже таким голосом, будто у него внезапно начались рези в желудке. Наступила та неловкая секунда, которая тянется, словно резиновая.
Самое ужасное, что в Алёшке вдруг проснулось чувство юмора, и ему до ужаса захотелось хрюкнуть… то есть засмеяться… О! Как трудно было Тане ничего этого не заметить!
у моего папы, — сказала она очень тихо, — есть такая железочка на деревянной ручке, цикля полы циклевать.
