– Ну, встретите, тогда сравните свое впечатление с моим. Я его раза два на приемах встречал. Но пока на картине Григория Алексеевича не увидел, как-то не обращал внимания. А тут обратил… Нет, у него совсем не лицо убийцы. Такое, знаете, честное, открытое лицо. Хоть на плакат его помещай. Но заглянешь в глаза – и видишь такую ледяную пустоту, такую беспощадность… Вот это и страшно.
– То есть Артюхову удалось передать не только портретное сходство, но и суть своего героя?
– Да, там была показана самая суть этого человека.
– А остальные два персонажа как выглядели?
– Просто как два контура. Их лица еще не были прописаны.
– И вы так и не узнали, кого еще Артюхов поместил на своем полотне?
– Почему же, узнал. Когда в сентябре к нему зашел, там был уже второй участник этого распила.
– И какого именно числа это было? Задолго до гибели Артюхова?
– Почему задолго? – пожал плечами Пикляев. – В тот самый вечер, когда его убили.
– И кто же был вторым человеком?
– Это женщина. Судья. Григорий Алексеевич называл мне ее фамилию, но я забыл. Я же говорил – я этих людей не знаю, и мне все равно, Иванов там изображен или Петров. Но ее лицо… Оно еще хуже, чем лицо начальника тюрьмы. Это было лицо убийцы.
– Понятно… А кто будет третьим, Артюхов вам в тот вечер не сказал?
– В том-то и дело! – воскликнул Пикляев. – Вот что самое обидное!
– Что самое обидное? Я вас не понимаю, – удивленно вскинул брови Лев.
– У меня в памяти сохранилось смутное воспоминание, что он называл мне фамилию третьего героя, – объяснил Пикляев. – Но наш разговор носил такой сумбурный характер, все говорилось так быстро… Да к тому же в конце мы сильно повздорили, я наговорил Григорию Алексеевичу лишнего… Так что эта фамилия, которую он называл, совершенно стерлась из моей памяти. И я никак не могу ее вспомнить.
Наступило молчание. Гуров сидел, уставившись в пол. Казалось, он забыл о своем собеседнике, забыл, зачем он здесь. Потом он поднял голову, взглянул художнику в глаза и тихо спросил:
– Скажите, а вы кому-нибудь еще говорили то, что только что рассказали мне?
– Что именно? – не понял Пикляев.
– О том, что Артюхов называл вам имя третьего персонажа.
– Кому говорил… Да никому, наверное…
– И жене не говорили?
– Нет, мы с Ириной не беседовали об Артюхове.
– А с вами уже беседовал следователь, который ведет это дело?
– Да, – кивнул художник. – Только не сам следователь, а его помощник, молодой такой парень. Но это был совсем короткий разговор, всего несколько вопросов.
– А ему вы ничего не сказали о третьем персонаже? Что вам называли его имя?
– Нет, об этом и речи не было.
Гуров снова замолчал, о чем-то раздумывая. Потом поднял глаза на Пикляева и сказал, четко произнося каждое слово:
– Послушайте меня, Евгений Викторович. Ваша память хранит сведения, которые чрезвычайно интересуют людей, организовавших убийство Артюхова. Сведения, из-за которых он и был убит. Это делает ваше положение крайне опасным! Если бы вы хотя бы кому-нибудь рассказали об этом – сообщили, что Артюхов называл вам третьего персонажа своей картины, – я бы настаивал, чтобы вы немедленно уехали из Княжевска. Здесь я не смогу вас защитить, а, скажем, в Москве мы могли бы организовать защиту. Может, вы уедете?
– Уехать из города? – удивился Пикляев. – Но как я объясню это Ирине? И потом, у меня двое детей… Жене будет трудно. Нет, я не хочу уезжать!
– Хорошо, – кивнул Гуров. – Если вы гарантируете, что ни один человек за пределами этой мастерской не знает о тайне, хранящейся в вашей памяти, можно рискнуть. Но только смотрите, не проговоритесь! О двух других героях картины знают несколько человек – Сорокин, Шмайлис, Настя, от них знаю я. Так что эта информация уже не токсична. Но ваша память – она как бомба. И если вы вдруг вспомните, кого вам назвал Артюхов, – ни в коем случае не делитесь этим секретом ни с кем.
– Я никому не скажу! – обещал художник. – Я, если вспомню, сразу позвоню вам. Вы мне только телефон ваш дайте…
– Телефон я вам дам, но звонить мне об этом не надо, – покачал головой Лев. – В смысле, по телефону сообщать не надо. Просто позвоните и назначьте встречу. Придумайте что-нибудь. Например, что хотите мне картины показать.
– Хорошо, я вас понял, – кивнул Пикляев. Он был необычайно серьезен.
– Теперь последний вопрос. Когда вы в тот вечер уже обо всем поговорили с Артюховым, даже поссориться с ним успели, и вышли из его мастерской – что вы увидели на улице? У вас, как у художника, должна быть хорошая зрительная память. Может, вы запомнили то, что не запомнил искусствовед Сорокин? Может, видели людей, которые бродили или стояли возле мастерской? Или еще что-то?
Пикляев задумался. Потом медленно произнес:
– Нет, людей рядом с мастерской не было. Зато на другой стороне улицы стояла машина. И там кто-то сидел.
– Откуда вы знаете? – спросил Гуров. – Ведь уже было темно. Разве в салоне горел свет?
– Нет, света там не было, – ответил Пикляев. – Только огонек сигареты.
– Курил водитель?
– Нет, огонек был на пассажирском сиденье.
– А что за машина? Какой марки? Какого цвета? Может быть, вы запомнили номер?