– Мастер! – сказал я. – Было ещё одно уби…
Я замолчал. Мастер Бенедикт стоял на коленях у прилавка, пытаясь забинтованными руками собрать перепачканные мазью глиняные осколки разбитой банки. У второй банки поменьше, упавшей рядом с первой, треснуло дно; из неё вытекали остатки кабаньей крови. Алая жидкость разлилась по полу, просочившись в щели между половицами и запачкав учителю штаны.
Я подошёл к нему.
– С вами всё хорошо?
Он поднял руки, пошевелив пальцами под плотной тканью.
– Не самая удобная повязка.
Я опустился на колени рядом с учителем.
– Я тут приберу, мастер. Вам надо отдыхать.
– У меня всё в порядке. – Он продолжал собирать скользкие осколки, пока я не взял его за руки. И лишь тогда со вздохом кивнул. – Нам нужно приготовить новую мазь от ожогов, и побольше.
– Сделаю сегодня вечером.
Я принялся собирать куски разбитых банок. Том пришёл мне на помощь, уворачиваясь от растекающейся крови, которая словно бы охотилась за его ботинками.
– Я принесу немного песка, – сказал Том.
– Лучше принеси опилки, – отозвался я. – Они в мастерской, в кадке возле печи.
Том притащил тяжёлую кадку. Он поднял её без особого напряжения; мне это всегда удавалось лишь с большим трудом. Мы высыпали опилки на пол. Они быстро покраснели и набухли, впитав кровь.
Мастер Бенедикт с любопытством наблюдал за нами.
– Так вот почему ты собираешь опилки?
Я кивнул.
– Воспитатели в приюте их использовали. Они лучше впитывают жидкость, чем песок. И помогают избавиться от запаха.
И впрямь: в приюте только это и спасало, когда полсотни больных детей то и дело пускали сырость.
Было забавно наблюдать, как мастер Бенедикт восхищается опилками. Прибираться в лавке – в том числе и убирать с пола разлитые жидкости – это задача ученика, и мастер Бенедикт не задумывался о таких вещах с тех пор, как я поселился у него. И всё же использование песка вместо опилок было настольно обычным делом, что едва ли заслуживало внимания моего учителя. Я делал это всю жизнь. И был уверен, что мастер Бенедикт отлично знал о таких вещах.
Он задумчиво смотрел в окно. Вдруг глаза его расширились, и он стиснул мои плечи.
– Мастер?.. – удивлённо сказал я.
Учитель чуть встряхнул меня.
– Великолепно, мальчик мой. Отлично сработано. Очень хорошо!
Даже не потрудившись счистить мазь со своей рубашки, он вскочил, сдёрнул с крючка камзол, накинул его и выбежал на улицу.
– Подождите! Мастер! Вам нужно переодеться! – крикнул я ему вслед, но он уже бросился за дребезжащим экипажем и исчез в праздничной толпе. Мастер Бенедикт даже не взял свой пояс со склянками и ингредиентами – он так и остался висеть на крюке за прилавком.
Том покосился на меня.
– Кажется, сегодня все сошли с ума, – пробурчал он.
На сей раз я был вынужден с ним согласиться.
Я не знал, что делать.
Я оттёр пол. Потом, как и обещал, приготовил новую партию мази от ожогов Блэкторна. Затем мы с Томом залезли на крышу и сидели, свесив ноги, с горстями кукурузных зёрен. Половину мы скормили Бриджит, прыгавшей по нашим плечам. Другую половину побросали вниз в попытках попасть в букли париков проходящих мимо джентльменов. Когда Тому наконец пришла пора идти домой, я свернулся калачиком у камина в лавке, листая книгу мистера Галилея и ожидая возвращения учителя.
Должно быть, я уснул – и очнулся от крика шести часов, всё ещё сидя на стуле. Огонь давно погас, кости ныли от холода, и спина болела так, словно я провёл всю ночь на дыбе в застенках лондонского Тауэра.
Я подготовил лавку к открытию и подмёл с пола вчерашнюю – уже высохшую – грязь. Проверил наши запасы и составил список покупок, которые нужно будет сделать на рынке в понедельник. Затем я поднялся на крышу, чтобы покормить голубей. Спускаясь, я вдруг с изумлением понял, что, хотя вчера был праздник и все улицы покрылись слоем грязи, на лестнице не осталось свежих следов.
Дверь в комнату учителя была закрыта.
– Мастер? – позвал я.
Нет ответа.
Я тихонько постучал.
– Мастер? Уже утро.
По-прежнему нет ответа.
Конечно, не следовало его тревожить. Но странно, что мастер Бенедикт спит в рабочий день. Я вошёл. Комната была пуста, и кровать застелена.
Он не возвращался.
Я постучал в кондитерскую Синклера и в лавку портного Гробхэма, расположенные по соседству, но ни мастера, ни их ученики не видели моего наставника. И слуги из трактира «Отрезанный палец» напротив нашей лавки – тоже.
Меня охватило беспокойство. Я подумал о теле, которое мы с Томом видели вчера – сожжённое и зарытое под ангелом в саду особняка, – но тут же одёрнул себя: мы ведь видели моего учителя уже после того, как бедняга был убит.
Голос оторвал меня от неприятных мыслей.
– Мальчик! Мальчик!
За дверью закрытой лавки стояла пухлая женщина в выцветшем зелёном платье. Она махнула мне глиняной банкой. Я узнал её: Маргарет Уиллс, одна из служанок барона Кобли.
– Мне нужно пополнить запас! – крикнула она.
