Он понимал, что безнадежно просрочил время увольнения. Но на это пришлось махнуть рудой. Гораздо хуже было то, что под форменной рубахой у него листовки и газеты. Если задержат с такой ношей — ареста и суда не миновать… А еще хуже, что товарищей подведет. На корабле быстро установят, с кем он чаще встречался, с кем уединялся, возьмут людей на заметку…
«Вот ведь влип, раззява, безмозглый чурбан! — корил себя матрос. — И как это можно было совсем потерять осторожность? А главное — что делать теперь, куда деваться?..» На одной улице, заглянув в ворота, он понял, что перед ним проходной двор, сунулся было туда, но из-под крыльца выскочил огромный пес, угрожающе зарычал. Пришлось отступить. А шпик по-прежнему маячил шагах в двухстах. Он, видимо, понял, что обнаружен, и поэтому уже не скрывался. Мелькнувшую было мысль о том, что надо вернуться в центр города и там попробовать затеряться в толпе на узеньких средневековых улочках, пришлось оставить. Коли шпик не скрывается, то в городе он может с помощью городовых и задержать Недведкина.
Оставалось одно: уходить дальше, на окраину. Здесь вдоль дороги тянулись маленькие одноэтажные, окруженные заборами дома. Он узнал дорогу, ведущую в сторону Балтийского порта. И тут вдруг пришло, как можно все же попытаться скрыться от сыщика. План нехитрый, но, пожалуй, единственно надежный.
Недведкин быстрее зашагал по обочине. Дома пригорода остались позади, дорога была совершенно пустынной. Оно и понятно — слишком поздний час. К сожалению, почти совсем не темнело — в середине июня здесь и не бывает темных ночей. Однако сумерки все же наступили, горизонт потерял резкость, придорожные столбы вдали стали расплывчатыми, воздух заметно посвежел. Впереди, в полверсте от дороги, темнел лесок. Когда Недведкин поравнялся с ним, он увидел сбегавшую от дороги под небольшой уклон узкую тропинку, свернул на нее и почти бегом направился к лесу.
Расчет его оказался верным. Уже возле опушки он обернулся и увидел, что темный силуэт шпика торчит возле дороги, четко вырисовываясь на фоне светлого неба.
Видимо, шпик испугался идти за матросом в этом пустом безлюдном месте. Недведкин углубился в лесок, дошел до полянки, присел на пенек, покурил. Хотя он и оторвался от слежки, но положение сложное. Здесь, за городом, в своей флотской форме он всем будет бросаться в глаза, и если завтра отдадут приказ о его розыске, то долго гулять на свободе не придется. Раз уж решено не являться на корабль, надо спешно менять одежду. Но где? К Лутованову возвращаться нельзя ни в коем случае.
А что, если воспользоваться теми двумя явками, которые он получил от Лутованова? Это, пожалуй, единственный выход. Надо только суметь дойти хотя бы до одной. Появись он в городе до утра — всякий городовой к нему может прицепиться, всем известно, что на ночь матросам увольнительная не выдается… А с другой стороны — нельзя терять времени. С утра начнут его искать. И все-таки надо рискнуть и пробираться в город сейчас, но другой дорогой. Только вот где она?
Недведкин затоптал окурок, пошел по тропинке дальше. Вскоре лесок кончился, и впереди он увидел хутор — бревенчатый дом, сараи, баньку, а дальше за хутором снова лесок. Хутор следовало обойти. Там наверняка есть собаки, они могут переполошить хозяев, которые сразу обратят внимание на шатающегося ночью матроса.
Он сделал большой крюк, шагая прямо по некошеной траве, обогнул хутор, снова углубился в лес, но там потерял направление. К счастью, лес оказался небольшим, и Недведкин вскоре вышел по другую сторону прямо к обветшалой хворостяной ограде, окружавшей небольшой участок земли, на которой стоял почерневший бревенчатый домик. За оградой тянулись грядки с торчащими кустиками картофельной ботвы, на веревке сушилось оставленное с вечера белье.
Идя вдоль изгороди, он вдруг увидел висевшую серую мужскую рубаху и сразу понял, что в ней его спасение. Внимательно оглядев участок, он нигде не обнаружил собачьей конуры. Если же собака ночевала под крыльцом и внезапно могла с лаем выскочить, то ему легко было отступить в тот же лесок. В домике окна были прикрыты ставнями, и, конечно, хозяева спали в эту пору.
Недведкин потянулся было к рубахе, но тут же опустил руку. Сознание того, что он пытается украсть чужую вещь, настолько претило ему, что готов был махнуть рукой и идти дальше.
И все же он взял рубаху. Отошел за куст, быстро обнажился по пояс, аккуратно свернул свои рубахи — полосатую нательную и белую верхнюю, присоединил к ним бескозырку и все это засунул в середину куста, натянул на себя чужое одеяние. Листовки и газеты сунул за пояс. Потом он достал пришпиленную изнутри пояса брюк английскую булавку, наколол на нее единственный свой рубль и повесил его на веревку. От мысли, что сатиновая рубаха стоила не больше рубля, стало немного легче на душе.
