Отдав кружку Брюквину, не обращая внимания на пучок лука, который пихал ему кто-то из сидящих, Никон Евсеевич вдруг с богомольной проворностью согнулся в поклоне над кругом мужиков. Мужики так и ахнули, а Никон, разогнувшись, смиренным голосом проговорил, как пропел:
— Блажен, кто помышляет о бедном и нищем. В день бедствия избавит его господь...
— Ай, что с тобой, Никон? — спросил Брюквин. — Аль в монастырь собрался?
Но Никон Евсеевич вроде как уже не слышал слов. Он выискал глазами Трофима, попросил негромко и странно-добрым голосом:
— Идем, Троша. Сруб дочиним, колодец-то не отымут по декрету. Идем, паря.
Когда шли к дому, раза два оглянулся Никон Евсеевич на дорогу, по которой укатил Ванюшка Демин. И хмелен был уже Трофим, а то заметил бы еще, как чутко прислушивается его хозяин к тишине вечернего часа, точно ждет какого-то звука издалека.
В шестнадцатом году Иван Демин, солдат железнодорожного полка, попал на строительство Мурманской железной дороги. Дорога эта должна была связать Петроград с северными морями, открыть путь английским судам, доставляющим для шаткого царского тропа пушки, снаряды, американскую тушенку, французские карабины. «Мурманка» строилась заключенными, военнопленными и солдатами медленно, в трудных условиях дальнего севера. Синие и ледяные озера окружали бараки. Густые плотные леса охраняли десятки тысяч согнанных не по своей воле людей. Гранитные скалы вставали на каждом километре, их приходилось взрывать динамитом. Бежали с тачками измученные, отупевшие, сожранные гнусом люди. В бараках стоял холод, плодились мокрицы, жалящие по ночам, как осы, вшей было бессмысленно выжигать из белья. Невообразимая еда, хлеб с кострой...
Не утерпев, Иван Демин однажды высказал своему взводному командиру капитану Максимову:
— Коль по приговору арестанты роют землю, куда ни шло. А мы што ж?
Он ожидал всего — ареста, разжалования в маршевую роту, перевода на более тяжелую работу. Но желтое, точно у малярийного, лицо капитана вдруг озарилось, к удивлению солдат, задумчивой улыбкой:
— Это умно, солдат, — сказал он с добротой в голосе. — По приговору...
Покачал головой, огладил свои желтые от табака усы, китайские узкие глаза его сжались — то ли от дыма костров, то ли от усталости:
— Только не по приговору суда. По приговору истории...
Он помолчал и заговорил, и это были странные и непонятные слова:
— Это мы делаем на историю. Одно дело, если ты идешь на приступ Перемышля, или турецкого Эрзерума. Гибнуть без пользы и не зная за что, за кого... Другое, если ты оставляешь после себя великое творение. Построишь дорогу, будет она служить человеку. Помчатся по ней поезда, люди со всего мира, может. Будет кто-то смотреть в окно и тоже спрашивать: а кто построил ее? Стук колес ответит: мол, строил ее рядовой Иван, вот он какой — мал, тощ, замученный... Но строил, строил для людей, на века. И гордится этим, так же как гордились те, кто строил Реймский собор, как те, кто строил дворцы в Петербурге, кто прокладывал первые железные дороги, строил первые пароходы и первые аэропланы... То, что для людей и на века, то должно радовать, несмотря на то, что строители терпели муки во время этой работы... Помните, как у Некрасова-то, — склонил он голову, разглядывая солдат:
Он ушел, а солдаты долго молчали, усевшись снова вокруг костра, в ожидании новых приказов о взрыве скал, и рукояти тачек блестели в огнях, точно дула винтовок.
— По рельсам чугунным, ишь ты, — сказал кто-то. — А нам что? Где нас найдешь потом! Кто-то покатит, господа, может, в первом классе... А мы где будем тогда?
Ему не ответили, и солдат, встав, пошел в темноту, ругаясь, на ходу распахивая шинель, точно собираясь бежать в эти глухие и черные леса, накрытые ночью.
