Покурил, послушал болтовню стариков и снова скрылся в избе. А тут и таратайка вылетела из прогона, кутаясь в пыли, разбрасывая в стороны перепуганных кур. Сам Демин. Тут все вокруг избы затихло. Парни на колодце побросали карты. Старики заготовили ладони трубкой возле ушей, собираясь услышать, что скажет землемер, как вылезет из таратайки. Трофим даже поднялся, точно собираясь поклониться в пояс, вымолить землю Никона до осени, а с ней заодно и свои деньги.
Девицы сошлись возле дома, точно ждали подвенечную пару, чтобы осыпать ее мокрым овсом, затоптались, вытягивая шеи, разглядывая жадно Ванюшку, точно попа марфинской церкви, собирающегося идти попереди крестного хода.
А Ванюшка был темен от пота и пыли и строг лицом. Он быстро выпрыгнул из таратайки, подогнал лошадь к верее — оставшемуся от забора столбу, замотал ловко вожжи и, помахивая портфелем, двинулся к крыльцу,
— Резать, значит, приехал? — выкрикнул кто-то из парней от колодца.
Демин остановился, разглядывая, как показалось Трофиму, с насмешкой парней:
— Не резать, — сказал он твердо. — По-точному если, приводить в порядок землепользование. Чтобы клин не шел в клин, а полоса в полосу. Широкополосицу введем, а потом сообща хозяйство организуем на этом широком поле. А то у вас мерял Сидор да Тарас, а цепь оборвалась. Сидор говорит — давай свяжем, а Тарас — ну, полно, и так скажем. В пятнадцати местах полосы — дело ли это? И полосы не полосы, а шнурки от ботинок.
И он поднялся по ступенькам в избу, а Асигкритка Болонкин, мотая пьяно головой, стал выкрикивать:
— А ну-тка, поджечь бы избу с этим приговором!
После этих слов Пашка Бухалов пошел со сжатыми кулаками на крыльцо, как на невидимого человека, своего врага. Подойдя к ступеньке, пошарил в карманах. Того и гляди, вынет коробок со спичками. Но вот выругался, сел на ступеньку и стал ждать, прислушиваясь к гомону из-за двери, обитой войлоком. А подписка шла быстро — потому как все уже было ясно. И повалили прежде недовольные из избы. Первым батька Бухаловых. Лобастый, здоровенный мужик в нижней рубахе, опоясанный вожжанкой. Может, из лесу вернулся только что, где тяпал жерди на дрова в зиму. Увидев сына, сказал насмешливо:
— На будущий год к лесу нам ворошить придется болотею, Пашка. Перелог рвать плугом по милости Советской власти... Айда домой, черт с ним...
Но Пашка прирос к крыльцу, по-бычьи, нехотя, мотнул головой, рыкнул — тогда отец сказал ему опять со смешком:
— Аль милостыню просить собрался?
И опять Пашка не ответил. На крыльце появился теперь Болонкин-старший — как из темной ямы выбрался на свет божий, пощурился, похлопал глазами, вроде филина, да вдоль улицы. Второй — Семен — тут же выскочил из избы вслед за ним, закричал:
— Да это же в колья надо их!
Он выискал глазами дочку, махнул ей сердито:
— А ну домой, Тайка. Ишь, расфуфырилась. Не праздник сегодня здесь, а поминование. Черное платье надевай...
Он погрозил кулаком кому-то и спустился с крыльца. Пашка вслед ему угрюмо, без смеха, посоветовал:
— Корову веди снова со двора, на соль... Просолишь себя да Тайку, авось сохранишься до лучших годов...
Парни загоготали, а Болонкин, обернувшись, только укоризненно покачал головой. Проговорил тоненьким голоском:
— А ведь еще в училище, в городу учился.
— Учился, — буркнул Пашка. — Умный теперь.
Трофим ждал Никона Евсеевича. Вот и он встал на крыльце, шаря в кармане папиросу. Оглядывал стоявший внизу народ. Был вроде еще выше ростом, еще худее — только тяжелый литой подбородок нависал над головами. В распахнутой рубахе, ключицы, как скобы торчащие. Заговорил, и слышалось довольство в голосе:
— Болонкины-то, видали, — отказались писать свои фамилии под приговором. Не хотят знаться с новыми законами. А я подписал. Как и все теперь, буду трудовое крестьянство...
Кто-то из толпы девчат ахнул. Трофим оглянулся — не Валька ли это там среди цветных платьев и кофточек. А Никон Евсеевич сошел с крыльца — шаг его по пыли улицы был тверд и спокоен, пальцы мяли папиросную завертку тоже неторопливо, спокойно.
Трофим сел на жерди — в ушах у него мешались топот, голоса, смех и выкрики, ругань стариков, все так же покрикивающих рядом о каких-то своих приятелях, которых давно нет в живых, но которых бы сейчас сюда. Ему вспомнился брат — костлявые руки его под глиняным рыльцем умывальника так и виднелись перед глазами. Будет вытирать их тряпкой, общей на всех, смотреть на Трофима горестно: «Ах, черт тебя побери, как же это ты, Трошка! Где же я теперь возьму железа для кровли? Где?»
Из избы валом повалил народ — и опять каждый уносил с собой то ли табурет, то ли чурбачок, то ли скамеечку. Одни веселые — вроде Брюквина или там Куркина, многодетного мужика, побирающегося всегда с середины зимы. Другие были хмуры и задумчивы и озирались, точно выискивали за спинами людей каких-то своих обидчиков, чтобы вцепиться, затрясти, закричать на них. Только и слышалось:
— Чай, просторнее топеря жить будем...
— А как трахтор выкупим, так и с лошадью порядок, можа, будет...
— Агитахторы, только языками балабонить...
