За окном была усадьба хутора, огороженная забором, обширная пасека, конюшня с осевшим углом, стояли чуть поодаль два сарая, один с раскрытыми дверями. Под окнами, в заросшем палисаднике, густо тянулись высокие кусты жасмина, и от них сюда, в открытую форточку, истекал сладкий аромат цветов. Над бурыми островками ржи стлался уже вечерний ветерок, откуда-то из-за бурелома доносились звонкие удары пастушьего кнута, схожие со стрельбой из нагана, где-то бренчало — то ли ботало на шее коровы, то ли бежала лошадь неподалеку. Все было так, как и положено после полудня, ближе к вечеру, — еще трещал коростель во ржи, низко плели хоровод ласточки, иногда опахивало прохладой, говорящей о том, что ночь даст на травы тяжелую и обильную росу.
Янсон догадался, видимо, что один из агентов смотрит в окно. Он неслышно встал на пороге, спросил:
— Я не нужен?
— Нет, пока не нужны, — ответил Костя. Тогда Яков подошел ближе, тоже глядя в окно, заговорил быстро:
— Я веть стесь уже тринатцать лет. От кайзеровских войск ушел из Латвии. Купил сразу этот хутор. Когта-то было именье графа Курюкина. Купил тешево, потому как шла война, и все было обесценено. Все жил и натеялся вернуться назат. Нина против была. Все уговаривал, так и не уговорил. Но теперь позтно...
Что было поздно и почему — не пояснил, торопливо склонив голову, шагнул снова в комнату, и заходила палка по полу туда и сюда, как подколачивал сапоги молотком.
— Может, приступим, Костя? — проговорил сердито Македон. — Что ждать? Она орех — эта женщина.
— Подожди, — громко сказал Костя. Он вернулся опять к столу, вскинул голову, заинтересовавшись картиной: на блюде арбузы, располосованные, ароматные, багрово-красные, с черными точками семечек. От картины так и веял дух свежести. На родину Поли бы, под Самару, катнуть вот к таким арбузам...
Он отвернулся, повторил недовольно:
— Подождем, — должна она что-то да сказать...
— Подождем, ясно, — вдруг подхватил и Сахарок. Македон тут же всхохотал, обернулся к нему с такой резкостью, что затрещал стул:
— Это ты что ж — с нами заодно теперь?
— Ясно, заодно. Дадите пожрать-то, а то ведь я целый день... Как ехали, небось не сунули пирога мне, я только зубами скрипел. У меня тоже брюхо...
— Накормим, ладно, — пообещал Костя, снова покосившись на арбузы. Эх, на пароходе махнуть по Волге! Ходить по горячей палубе, смотреть, как падает колесо в мутную воду, смотреть на бегущее за пароходом солнце на волнах, дышать рекой до боли в груди...
Поднялась снизу хозяйка, принесла чашки. Поставила на стол банку с медом, нарезала хлеб — длинным, с дубовым черенком ножом. Руки дрожали, когда раскладывала на тарелке эти тонкие лепестки.
— С хлебом у нас плохо, — пожаловалась, — извините...
— Да у нас пирожки есть, — ответил Македон. — Сами знаем, что хлеба не хватает.
Она взяла платок, села, накрыв им колени. Стала смотреть в сторону, молча, думая о своем. Они тоже замолчали. Только всё стучали, как ходики огромных настенных часов, шаги Якова за стеной, и картина подрагивала, того и гляди скользнут с блюда эти нарезанные аппетитно ломти арбуза, грохнутся о пол, раскидывая черные брызги семечек.
Сахарок казался спящим, свесил голову на грудь. Македон все потирал руку — никак не проходила боль в локте.
За хутором, далеко к горизонту, к лесам, прорезался зубом из серой десны земляных холмов огонек. Небо над ним зыбкой трясиной качалось и было похоже на меха огромного горна, вскинутого над землей — мехи эти то опускались, то растягивались бесшумно, и огонек то опадал, то вскидывался.
Хозяйка тоже уставилась на это далекое пламя. Может, оно звало ее из этой тихой, застывшей стороны, из этого дома, купленного в войну Яковом Янсоном, от этих террас, от ветхих перил лестниц, от затхлости сырых углов, от проросших сквозь гнилое дерево трав.
Куда звал ее огонь и что он творил в душе этой высокой женщины? Может быть, он осветил ее душу, как освещает огарок подземелье? Или же звал в далекие города, к звону трамваев, к стуку колес поезда, к огням ресторанов, к веселью, бесшабашному и последнему, кажется, в этом мире? А может, хотелось ей снова вскочить в коляску, кинуться сквозь эти луга, через бурые стебли ржи к тому пламени, протянуть руки к жару, согреться?
Вон как куталась она в платок, хотя еще втекали в форточку остатки дневной, пропитанной пылью духоты.
Поднялся снизу неслышно Вася с самоваром, поставил его на стол. Кивнул головой всем, крикнул в стену:
— Хозяин, за стол пожалуйте!
Яков отозвался не сразу, постояв у двери, как подумав:
— Благотарю, я веть в своем тому... Успею.
Сахарок, тот подсел сразу, растерев затекшие от ремня руки, ухватил кусочек хлеба, воткнул ложку в мед, намазал его на хлеб. Мотая головой, чавкая, мычал:
— Вот это мед! Ишь ты, не зря, значит, ехали. Где-то бы такого медку хмельного...
