— Ну, хватит тебе лизать ложку, — прохрипел Македон, заворачивая ему руки за спину, стягивая их снова ремнем. — Погулял, поболтал и хватит.
Он оглянулся на Костю, тот на Васю — они приняли молча решение:
— Показывайте, где вещи! — сказал Костя, подымаясь со стула. — Сразу бы надо. И мед не понадобился бы.
Она, тяжело вставая, проговорила:
— Он, Фока этот, был два года назад раненый. Пулей ранен в плечо. Приполз на хутор, здесь я его и лечила. Не могла ни бросить, ни власти заявить. Жаль было. Потом стал появляться он. Приносил вещи. Я не спрашивала, откуда вещи, и не знала, что они ворованные.
— Не знали, что ворованные? — переспросил удивленно Костя. — Ну, а кто такой Фока — тоже не знали? Что его ищут с двадцать третьего года?
Она покачала головой.
— Когда рана затянулась, — голос ее был медлителен и нерешителен, — он взялся помогать нам. И пахал, и копал землю даже. Подколотил всю обувь. Овцу зарезал и освежевал, как настоящий мужик. Да он и есть просто мужик, охочий до дела...
— Этот простой мужик имел при отце две маслобойки да судно на Шексне для перевалки зерна с больших судов на малые. Да лошадей чуть не табун... Неспроста он ушел в банду, в леса. И сколько людей, может быть, положил насмерть, останется неизвестным...
— Вот как, — проговорила она. — Он о себе ничего не говорил. Только молчал больше. Сядет и сидит... Боялась я его, глаз его боялась. Полгода жил, и полгода боялась.
Она пошла к дверям, остановилась, сказав негромко:
— Придется тебе, Яков, все убрать самому.
В комнате было тихо. Спускаясь по лестнице, она проговорила, обращаясь к Косте:
— Он все думал, что у меня что-то есть с Фокой. Но ничего. Хотя он мог со мной делать, что захотел бы. Приходил и уходил. Странно даже было — с благодарностью мне, а мне жутко было от этой благодарности. Но вот что поделаешь.
— В этот раз он был?
— Да, но в дом не заходил. Оставил вещи в конюшне и ушел. Слышала я поздно вечером, догадалась.
— Куда он мог уйти? Видели вы его?
Он почему-то подумал, что она отмолчится; она показала на дорогу, уходящую за пруд в лес.
— Видела, с кем-то шел, в поле уже. Дорога эта на Рыбинск.
Так, все дороги, значит, вели на Рыбинск. Им тоже надо было спешить в Рыбинск, и как можно скорее. Взять вещи и в путь к городу.
— Где вы продавали вещи? — спросил он. Она стояла на крыльце, оглядываясь, словно хотела кого-то увидеть.
— Конечно, на Вшивой горке и, конечно, неизвестно кому? — добавил насмешливо.
Она посмотрела на него, уголки губ болезненно дрогнули:
— Ах, да все равно теперь. Чаще портному относила... Иноков фамилия.
— Где он живет?
— У пристани. Дом Кашиной, внизу со двора...
— Адрес дал Фока?
Она помолчала, потом ответила с каким-то раздражением и тоской.
— Да, он самый... Замучаете теперь допросами...
— Что поделаешь, но пока спасибо за ответы. Может быть, они помогут нам.
Они шли узкой тропой вдоль хутора, стоял в воздухе дух клеверов, слышался все еще крик коростелей из трав в поле. И манил огонь с запаней, где сгонщики стягивали сейчас гибкими вицами эти гонки, готовя их в далекий путь вниз по реке.
— Можно вас на минутку? — послышалось сзади. Их догонял Яков, тяжело наваливаясь на палку.
— Идите, — крикнул Костя Македону, — не теряйте времени.
Он остановился, разглядывая теперь старика, встревоженного и с теми же умоляющими глазами.
— Я спросить хотел. Натолго ли забираете Нину?
— Она соучастница и приемщица краденого. Года на полтора-два. Но ведь всякое может быть. Может, и условность будет... Пока забираем.
— Боже, — проговорил он с отчаянием в голосе. — Тва гота... А у меня страшные головные боли, я теряю часто сознание, патаю в обморок. Тавно это. В мальчишках на паруснике плавал на Балтийском море. В шторм попал. Забрался в люк, крышкой по голове утарило так, что был без памяти. А вот послетние тва гота... Вы простите...
Он торопился все высказать и все смотрел вслед идущим к конюшне. Сахарок о чем-то просил Македона, а тот мотал головой.
— Спасибо вам, — проговорил Костя, — за помощь. Не то возни бы сколько было... Искать стали бы все равно. Но возни сколько, — повторил он, пряча глаза от умоляющих глаз своего собеседника.
— Фельтшер бывает у меня, — наговорил в округе, что мне всего полгота жизни... Но это чепуха. Терпеть если боль, то проживу побольше... Но в том и тело, что нет сил терпеть. С ней вот, с Ниной, легче было. Отному срети этой глуши жутко... Не вытержу, не вытержу, — громко проговорил он, как будто хотел, чтобы слова его услышала Нина. Но та уже раскрывала ворота конюшни, и железо, сдавив железо, заскрежетало, отчего хозяин хутора поежился, попросил снова:
— Не сертитесь...
— За что же?
Костя постоял еще немного, подумав вдруг: как бывает в жизни. Ломается, кончается, может быть, жизненная судьба совсем незнакомого ему человека здесь вот, посреди безмолвия, в дуновении ветерка, то прохладного, как вода, то жаркого, как из-под заслонки только что протопленной русской печи.
— Вы вители коростеля? — неожиданно спросил старик. Костя помотал головой.
