Гоша поддернул портки, загоготал невесело, хотел что-то сказать и осекся, потому что ни слова не говоря Никон Евсеевич повернулся и пошел к дому. Гостей не позвал с собой и не выгнал; те, потоптавшись, побрели назад к калитке. А Никон Евсеевич жахнул дверью в сени, отбросил в сторону запутавшегося в ногах кота и стал подниматься по ступеням, икая даже от злобы. Валентина, забравшись на подоконник, мыла окно, выставив голые локти напоказ всей деревне. В другое время ругнулся бы, но сейчас молча прошел в свою комнату с чугунной кроватью и дерюжными половичками, с иконами на стенах и разноцветными лампадками, с горкой, полной разной посуды, этажеркой, на которой навалом газеты «Беднота», журналы, вроде старой еще «Нивы», «Крестьянки». Покрутился на манер пса по комнате — то глядя в окно на свои запа́шки, начинающиеся сразу же, по косогору, высвечивающие восковым светом стеблей ржи, то на иконы. Остановился наконец возле маленькой иконы Гурия Варсонофия. Не около Николы-угодника, а около Гурия. Может, потому, что лик не приглянулся в этот момент, исцарапанный, закапанный чем-то жирным, со срезанным, словно ножом, подбородком, с провалившимися глазами.
— Ну, штё, штё смотришь, идол небесный? Как это ты, святой отец, допускаешь такую великую несправедливость, чтобы ни за понюшку табаку у богомольца Никона отобрали землю? А? Разверзни небеса-то, кликуша чертов!
Варсонофий не дрогнул, не нахмурился, не погрозил пальцем невидимой руки, и потому Никон Евсеевич, выругавшись еще раз, присел на стул. В окне заметил завернувших за угол братьев, теперь уже понуро бредущих домой. Им что — участок у них хоть и тоже у деревни, ободворина так называемая, но небольшой. Они занимаются выделкой колодок для дамской обуви. Сдают их сапожникам в города. А он что же, Никон Сыромятов? На что он будет жить, коль посадят его на низину, в топь загонят, как дикого кабана загоняют охотники.
— Им что, — проговорил вслух Никон Евсеевич и пошел к выходу.
— Похлебка на таганке, отец, — обернулась Валентина, не прекращая тереть стекла.
— В трактир, — буркнул, — чаю выкушаю. А ты полегче три, вывалишься на поперек дороги, на потеху зубастым... Ноне не столько работать, сколько скалить зубы горазды.
— Ай, самовар я, что ль, не поставлю? — удивилась Валентина, спустив юбку, свалившись грузно на пол. — Ай не долго, углей в жаровне полно. Хоть на десять самоваров.
— Да и потолковать надо...
Он перешел улицу, поднялся по трем широким, что нары, ступеням в трактир Кирилла. Народу было мало — то ли сено гребли, то ли малину собирали или же гриба «березовика» шарили по опушкам. А может и мухи отпугивали посетителей — они вились над кубом и кипятком, над облысевшей головой трактирщика Кирьки, косоватого на оба глаза мужичка, пришлого в их округу после мировой войны из Тверской губернии да так и застрявшего здесь. Узкие его татарские глазки так и впились в Никона, склонил голову, показывая этим, что он весь к услугам пришедшего.
— Что мух наплодил? — спросил Никон Евсеевич первым делом, забыв даже поздороваться. — Ишь развели. Иль заместо мяса в похлебку мужику?
— А что сделаю, — развел тот руками, — как зима, так есть липучки в лавке, а пришло лето — и нет нигде.
— Значит, для зимних мух готовят в кооперации эти липучки, — пошутил злобно Никон Евсеевич. Он увидел в углу зала сидящих за столом Федосью Посохову и ее двоюродного брата Евдокима. До революции был дьячком Евдоким, одно время служил даже в знаменитой Исаковской церкви. После революции отрекся от своего церковного сана, сидел переписчиком в дровяной конторке, потом на кирпичном заводе валял кирпичи, а сейчас вот болтался без дела по проселкам да деревням вроде нищего. Был сух, бел, с козлиной бородкой, весь какой-то острый. В легкой, застегнутой глухо рубахе, в лапоточках; стояла около стола суковатая палка, опора Евдокима в его странствиях. Он пил чай, отирая поминутно лицо красным платком, говорил что-то Федосье. Федосья, наряженная в сарафан, в платке, опущенном низко на глаза, макала в чай кусок ржаного хлеба, прикусывала его с осторожностью, оглядывая этот кусок, словно и не хлеб это был, а песочное пирожное за шесть копеек, что лежало на блюдце за стеклом стойки буфета. Не иначе как с братцем жаловаться снова ходили в волостную милицию. Не иначе. Все мало им. Поросюка отдал, положенные судом четыре рубля в месяц выплачивал почитай полгода. А сейчас беден стал Никон, нечем ему платить. Сколько раз уже переписывали его добро, сколько протоколов составлено. Сам Хоромов толковал бабе этой, что нечего взять, судя по описи, с Никона. Нет, всё ходят и жалятся. Совсем расстроился Никон Евсеевич.
— Дай мне баранок да сотку водки, — спросил он тихо. — Ну-ну... — добавил, уже мигнув приятельски: — Блюду советские законы. В чай водки налью. Никто не догадается, что нарушается торговля в твоем заведении, Кирилка.
Он взял тарелку, чайник, сотку сунул в карман и быстро прошел к столу.
