Никон Евсеевич оглянулся, увидел стоявшего на дороге с лукошком Пашку Бухалова. Парень одет в новую рубаху-косоворотку, в лаковые сапоги. А в руках лукошко — в нем, поди, грибы.
— По грибы, что ли, такой-то нарядный?
Пашка, мордастый и грузный, сын Петра Бухалова, когда-то подрядчика на железной дороге, а сейчас владельца угодий по реке, возле мельницы, ухмыльнулся:
— А недалече, у Барского леса по кочам пошарил... Вот, смотри...
Никон Евсеевич заглянул в лукошко; сияющие черными жилками ножки подберезовиков напомнили ему далекое прошлое. Он взял один гриб в руки, пытаясь отогнать нахлынувшее так быстро, но ставшее таким далеким то прошлое, погладил, влажный, пахнущий остро лесным духом.
— Корешок что не срезал? Может, с червем.
— Дома счистят.
Пашка аккуратно сложил гриб рядом с другими орехово-сияющими со дна лукошка шляпками и пошел дальше. А Никон Евсеевич все стоял на приступке, прислушиваясь к голосам из трактира, втягивая ноздрями запах горелого кухонного чада. Ах, черт, как въявь все. Там вот, в Барском лесу, где пилили лес, бывало, для строек, по пням, по кочкам всегда много и гриба, и земляники, и малины. Давно это было, в такое же вот время, когда колосилась рожь, а он, вроде Пашки Бухалова, в рубашке розовой, в лаковых сапогах, в опояске широкой, в картузе набекрень слонялся в поисках гриба на Иванов день. Хотелось угостить батьку, залежавшегося с простуженным горлом. Средь кустов, средь бурелома и пней увидел девушку, высокую, с густыми черными бровями, светлым лицом, испуганными большими глазами. Стояла она поодаль и не знала, куда идти. Настенка из соседней деревни, дочка ботечника Шарапова. Ахнула даже, увидев его, вставшего неожиданно перед ней. А он взял у нее корзинку из рук, подмигнул:
— Что ж это ты с корнем-то берешь? Червя домой тащишь? Чай, не заплатят тебе за такой груз... Садись, очистим...
Настенка села, и, может, не следовало этого ей делать, потому что очумел сразу Никон средь запахов трав, зноя, шуршанья по траве ящериц, очумел от сапожков, накрытых длинной с разводами юбкой, воспаленных от жары губ, испуганных глаз. Будь что будет. Грибы рассыпались, как убегали снова на свои места, где сидели до того, как спустилась к ним эта нежная девичья рука. Жаркое, нагретое солнцем тело девушки очутилось в тисках его жадных рук, бледное лицо накрыло тенью. Она растянула рот в немом жутком крике, на зубах ясно увидел крошево от травы, видно, перед этим жевала ее, незаметно для себя жевала былинки. Зубы больно лязгнули о зубы. Ногти ее рук впились в него, она бешено вдруг катнулась на бугре, затрещал сарафан. Он прижимал ее к земле, но она крутилась, молча, все с тем же жутко разинутым ртом, все с теми же застывшими испуганно глазами, и ногти, он чувствовал это, разрывали ему кожу до крови. Вдруг сказала быстро и тихо:
— Да разве ж ты сможешь, коль я не захочу?
И он от растерянности выпустил ее из рук. Она вскочила, подобрала грибы и быстро кинулась в кусты. Только тут он подумал: могла бы кричать — народу вон сколько бродит по лесу. А молчала... Вернувшись домой, он сам начистил, нажарил грибов на широкой сковороде, заправил их сметаной. И когда сели вкруг отца, охающего, застегнутого в короткий романовский полушубок, мать, две сестры, — он сказал, пугаясь своей смелости:
— Сватов шлите к Шараповым, за Настасью сватов...
И был он так мрачен, что никто ему слова не сказал. Молча опорожнили сковороду, а на другой день двинулись к Шараповым сваты. Не надеялся Никон, боялся выйти на улицу даже в ожидании ответа, пугался чужих шагов по тропе. Но сваты явились хмельные и говорливые, и сват дядька Филимон, сосед и родня Сыромятовых, захмелевший вконец, полез целоваться к Никону, обнимая и тиская его, бормоча восхищенно:
— Эко везет тебе, паря, такую красавицу выхватил. Ан и головой против не мотнула, сразу раскраснелась и убежала. Знать, по душе...
Знать, по душе. Сколько годов уже нет Настасьи. Под деревянным крестом слушает, как звенит заунывно серебро, закованное в медь церковного колокола, как бьет дождь в дерево, как шуршит и шуршит теми лесными ящерицами снег меж могилами...
Ей спокойно, а ему, Никону, вот как душно на этой земле. Он снова вскинул голову, выискивая коршуна над головой, а он исчез уже и только все сыпалась жара, как та сенная труха со стога сыплется на потное тело.
О, господи ты мой, и будет ли день, когда придет конец этой сотворенной для мучения людей земле. Будет ли такой год? Который это по христианскому исчислению?
