— Нинка, — подхватил Антон. — Она и довела его. На «прощеное» воскресенье заехал я к ним на хутор спросить насчет пчел. Так она будто и не видит меня, прошла мимо. Ан вон кто она, с ворами заодно...
— «Поживуха» эта довела, — согласился Волосников, вытягивая шею. — Кустовки ходил я просить у них лет пять назад. Потому как вон, — кивнул он на Никона Евсеевича, — этот вот, наш-то, за пуд пшеницы требовал пуд и двадцать фунтов. Нажился тогда пудов на тридцать он...
— Брось брехать, — закричал Никон Евсеевич, — плетешь лапти тут...
Он свалился со стога, проворно подхватил вилы, кивнул Трофиму и пошел к подводе. А вслед слышался негромкий голос Антона Брюквина:
— Да уж чего там, на всем наживался ты, Никон. Вот только недавно таким тихарем стал. И Нинка вроде тебя, тоже рада была нажиться. Как узнала, зачем я к Якову, так, мол, с накидкой давай, Яков. А тот за пуд — пуд. Пусть разводят крестьяне добрый сорт, чего наживаться. Как понесла она тогда, и не рад я был даже. Собрался уходить, да он остановил: постой, насыплю... И насыпал — пуд за пуд...
Никон Евсеевич уселся на телегу, подождал, пока устроится Трофим, и крикнул:
— Ты, Антон, всю жизнь то на «железке», то на войне, ни земли у тебя, ни хозяйства, а с упреками туда еще.
— Поезжай, — махнул рукой Брюквин. — Больно обидчив стал. Трудовой крестьянин, — добавил он презрительно.
Никон Евсеевич выругался себе под нос и погнал лошадь — так, что колеса едва касались дороги, так, что, казалось, летели они. И все молчал. До самой деревни.
У околицы стоял народ. Трофим подумал, что толкуют тоже про Янсонов. Но подъехали ближе, и Трофим, и Никон Евсеевич увидели человека в полотняном кителе, в шляпе, и оба услышали слова:
— Придет время — и здесь вот все будет коллективное. Одни трактора. Лошадки не увидите...
— Кто этой такой? — окликнул тревожно Никон Евсеевич Нюру Голомесову. Та торопливо и радостно сообщила:
— А наместо Ивану Андреевичу это из губернии из самой землемер. Будет перемеривать землю... — И с каким-то торжеством глянула в лицо Никону Евсеевичу. Трофим тоже глянул и отшатнулся опять, напугавшись злобы. А тот стегнул лошадь, погнал ее в прогон, на улицу. Молчал до самого дома Болонкиных. Остановил лошадь возле старшего, стоявшего с пойлом в руке. Для телка, наверное, приготовил:
— Ну, что, Гоша, — спросил его, как выплюнул сгусток матерщины. — Все же неймется насчет земли? Не один так другой? Разрубать скоро землю примутся. Выйдет, стало быть, эта принятая реформа...
— Не один так другой, — ответил тот, взвизгнув тоскливо. — Их-ты, как комары... Не отступятся, видать... Туго нам, Никеша! Туго!..
— Слышь-ка, батяня, — заговорила Валентина, ставя на стол перед отцом чашку горячего картофеля с топленым маслом. — Трошка-то наш. Будто это нравлюсь я ему. Утром признался.
И прыснула довольно, и лицо закрыла локтем. Ну, точно маленькая девчонка.
— Все лучше, чем твой Фока, — не удержался тут Никон Евсеевич. — Слоняется по свету. Вон грабят кооперативы, церкви. Свалят на Фоку, вот тебе и будь знакомая арестанту. Выдал бы я тебя за Трофима.
Валентина засмеялась:
— Да он знает, что у меня есть Фока. Сам сказал. Мол, хахаль есть уже у тебя.
Никон Евсеевич опустил руку с ложкой, поднял голову. А дочь, как птаха божья, не замечая, как меняется в лице ее отец, не замечая опущенной ложки:
— А что бы я сказала, коль сваты от Трошки? И верно, батя?
— Где он твоего кавалера видел? — спросил глухо Никон Евсеевич.
— А шут его знает, — уже обидчиво ответила Валентина, только тут заметив нахмуренное лицо отца. — Может, и в доме.
— А может, на ярмарке?
— Да что ты пристал ко мне!
— Поди, — оборвал ее сердито отец. Валентина шаркнулась в дверь, успев испуганно оглянуться. Мол, что это произошло с отцом.
