Мазей закрыл багажник и усадил на багажник уже не сопротивляющуюся девушку. Сдернул с нее пальто, сорвал кофточку и юбку.
– Зачем?.. – с брызгами крови вырвалось у девушки, – зачем, зачем?..
Мазей, страшно сопя, в одну минуту содрал с нее колготки и нижнее белье. Расстегнул ремень на своих брюках, брюки упали в снег.
– Зачем? – прошипел он. – А когда ты меня калечила, ты спрашивала себя – зачем? А когда я Вовану горло перегрыз собственными зубами? Ты – ведьма проклятая – ты! Из-за тебя погиб Вован! Говоришь, тебя Ирина зовут? Тебя на Ирина зовут вовсе...
– Ирина! – плакала девушка. – Ирина! Ири... на!
– Ольга! – заревел обезумевший от вида крови Мазей и клыки его выглянули из-за нижней губы. – Тебя зовут Ольга! Ольга-бабочка!
– Нет!
Он еще раз ударил, и еще...
– Бабочка... – хрипел он, опрокидывая ее назад...
Когда он закончил, девушка уже даже не шевелилась, только тихонько всхлипывала. Мазей натянул брюки, застегнул ремень и, шагнув в сторону, пропал из поля зрения девушки.
Появился снова он уже тогда, когда падавшие с неба крупные хлопья снега превратили девушку в белый манекен.
Она коротко закричала, увидев тонкий, смертельно острый нож у него в руках. Мазей несколько раз поднял и опустил нож – и приник губами к забившей из тонкой шеи девушки струйке крови.
Когда все было кончено, Мазей, сыто урча, умылся снегом и снова посмотрел на мертвое тело, лежащее на багажнике.
– Нет, – прошептал он, – это не Ольга... Другая какая-то, но не она... Ну и что? Я найду эту Ольгу-бабочку, даже если мне придется перерезать всю Москву. Перерезать, – глухо повторил он, – кровь... кровь...
Последние слова Мазей проговорил, когда ЖАЖДА уже окончательно заняла его сознание, ничуть, надо сказать, не сопротивляющееся страшному чужеродному вмешательству.
Он оглянулся по сторонам – неподалеку был глубокий овраг, на дне которого тонкой струйкой журчала канализационная вода. Мазей взмалил себе на плечо тело девушки и направился в сторону оврага.
Снег пошел гуще. Мазей вдруг заметил, что начало темнеть.
«Вот дела, – подумал он, – как быстро день пролетел. Уже и вечер»...
У Ольги-бабочки был старенький автомобиль – сиреневый четыреста двенадцатый «Москвич» с ручным управлением – доставшийся ей от умершего несколько лет назад дедушки, инвалида детства. Всегда мечтавшая водить машину Ольга, как только ей исполнилось восемнадцать лет, сдала на права и принялась осваивать доставшуюся ей по завещанию развалюшку.
Как того и следовало ожидать от способной юной девушки, особенности способа ручного управления дались ей легко – гораздо легче, нежели премудрости стандартного автомобилевождения, преподанные в школе водителей – и очень скоро Ольга-бабочка получила автомобиль в свое собственное распоряжение.
Правда, выезжала она на нем не так часто – на бензин ведь нужны деньги, которых никогда не бывает у студентов; да и боялась Ольга-бабочка лишний раз эксплуатировать своего сиреневого старикана.
Но сегодня был особый случай.
Сиреневый старенький Москвич летел по пригородной дороге, подпрыгивая, громыхая и жалобно позвякивая на каждой колдобине. Мерзлый асфальт сухо скрежетал под порядком истершейся резине шин, а начавшаяся совсем недавно метель хлестала острыми осколками льда и снежной крупой в помутневшее от времени лобовое стекло.
Ольга-бабочка выжимала, что могла из своей колымаги. Она спешила туда, где была не единожды, но каждый раз направляясь в это место – на автобусе или на попутке – не спешила – настолько не торопилось, что могло было показаться, что Ольга ехать вовсе не хочет.
Ольга-бабочка смотрела прямо перед собой и глаза ее были полны слезами – будто надежно прикрыты застывшими кусочками стекла. На переднем сиденье – ничем не прикрытая – лежала толстенная пачка долларов, а на коврике заднего сиденья подпрыгивала при каждой наиболее ощутимой кочке горстка мужских золотых украшений, среди который выделялась массивная золотая серьга, украшенная крупным драгоценным камнем.
Обычно, люди склонны к тому, чтобы прятать или хотя бы класть в мало-мальски незаметное место материальные ценности, но Ольга-бабочка будто нарочно выставила деньги и драгоценности, диковато смотрящиеся в старой раздолбанной мащине – словно напоказ и будто в надежде, что первый же остановивший ее машину гаишник, глянув в салон, откроет рот и непременно осведомиться – откуда это все?
