Итак, с телевидения еду к Марине. Дом ее в районе новостроек заселен коллегами-газетчиками. Выйдешь из троллейбуса – пустырь, громадный дом, и в каждом окне – сослуживец.
Поднялся на четвертый этаж, звоню. И тут вспоминаю, что на мне пиджак Шаблинского. Распахнулась дверь. Марина глядит на меня с удивлением. Может, подумала, что я Шаблинского (из ревности) зарезал, а клифт его – украл…
(У женщин на одежду память какая-то сверхъестественная. Моя жена говорила о ком-то: «Да ты его знаешь. Отлично знаешь. Такой несимпатичный, в черных ботинках с коричневыми шнурками».)
У хорошего человека отношения с женщинами всегда складываются трудно. А я человек хороший. Заявляю без тени смущения, потому что гордиться тут нечем. От хорошего человека ждут соответствующего поведения. К нему предъявляют высокие требования. Он тащит на себе ежедневный мучительный груз благородства, ума, прилежания, совести, юмора. А затем его бросают ради какого-нибудь отъявленного подонка. И этому подонку рассказывают, смеясь, о нудных добродетелях хорошего человека.
Женщины любят только мерзавцев, это всем известно. Однако быть мерзавцем не каждому дано. У меня был знакомый валютчик Акула. Избивал жену черенком лопаты. Подарил ее шампунь своей возлюбленной. Убил кота. Один раз в жизни приготовил ей бутерброд с сыром. Жена всю ночь рыдала от умиления и нежности. Консервы девять лет в Мордовию посылала. Ждала…
А хороший человек, кому он нужен, спрашивается?..
Итак, я в чужом пиджаке.
– В чем дело? – говорит Марина, усмотрев в этом переодевании какое-то сексуальное надругательство. Какую-то оскорбительную взаимозаменяемость чувств…
– Это Мишкин пиджак, – говорю, – на время, для солидности.
– Хочешь сделать мне предложение? (Юмор с примесью желчи.)
– Будь я серьезным человеком – запросто.
– Не пугайся.
– Я должен выступить на похоронах. Ильвес умер.
– Ильвес? С телевидения? Кошмар… Ты ел?
– Не помню. Я Ильвеса в глаза не видел.
– Есть бульон с пирожками и утка.
– Давай. Может, сбегать?
– У меня есть. На донышке…
Знаю я эти культурные дома. Иконы, самовары, Нефертити… Какие-то многозначительные черепки… Уйма книг, и все новенькие… А водки – на донышке. Вечно на донышке. И откуда она берется? Кто-то принес? Не допил? Занялся более важными делами?
Ревновать я не имею права. Жена, алименты… Долго рассказывать. Композиция рухнет…
– Откуда водка? – спрашиваю. – Кто здесь был?
Я не ревную, мне безразлично. Это у нас игра такая.
– Эдик заходил. У него депрессия.
Имеется в виду поэт Богатыреев. Затянувшаяся фамилия, очки, безумный хохот. Видел я книгу его стихов. То ли «Гипотенуза добра», то ли «Биссектриса сердца». Что-то в этом роде. Белые стихи. А может, я ошибаюсь. Например, такие:
И дальше указание: «Ночь 21–22 декабря. Скорый поезд Ленинград – Таллин».
– У него всегда депрессия. Рабочее состояние. А у Буша рабочее состояние – запой…
– Не будь злым!
– Ладно…
– Хочешь посмотреть, что я в дневнике написала? Относительно тебя.
Марина принесла вишневого цвета блокнот. На обложке золотые буквы: «Делегату Таллинской партийной конференции».
– Здесь не читай. И здесь не читай. Вот это.
«Он был праздником моего тела и гостем моей души. Ночь 19–20 августа 1975 года».
Я прочел и содрогнулся. Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы. Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную. Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран. Ледяная вода потекла за шиворот.
Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила:
– Пил вчера?
– Ох, не приставай…
– Обидно наблюдать, как гибнет человек.
– Знаешь, – говорю, – проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть.
– Тебе нравится чувствовать себя ущербным. Ты любуешься своими неудачами, кокетничаешь этим…
– Лимон у тебя есть?
– Сейчас.
Сижу жую лимон. Выражение лица – соответствующее. А Марина твердит свое:
– Истинный талант когда-нибудь пробьет себе дорогу. Рано или поздно состоится. Пиши, работай, добивайся…
– Я добиваюсь. Я, кажется, уже добился. Меня обругал инструктор ЦК по культуре. Послушай, а где это самое? Ты говорила – на донышке…
Марина принесла какую-то чепуху в заграничной бутылке, два фужера. Включила проигрыватель. Естественно – Вивальди. Давно ассоциируется с выпивкой…
– Знаешь, – говорю, – давно я мечтал побыть в нормальной обстановке.
– Мне хочется видеть тебя сильным, ясным, целеустремленным.
– Это значит – быть похожим на Шаблинского.
– Вовсе нет. Будь естественным.
– Вероятно, для меня естественно быть неестественным.
– Ты все чрезмерно усложняешь. Быть порядочным человеком не такое уж достижение.
– А ты попробуй.
– Хамить необязательно.
И правда, думаю, чего это я… Красивая женщина. Стоит руку протянуть. Протянул. Выключил музыку. Опрокинул фужер…
Слышу: «Мишка, я сейчас умру!» И едва уловимый дребезжащий звук. Это Марина далекой, свободной, невидимой, лишней рукой утвердила фужер…
