Он протянул мне булькнувший сверток. Это была завуалированная форма гонорара. Глоток перед атакой. Я смутился, но промолчал. Сунул пакет в карман. Рассказал Быковеру и Альтмяэ. Мы зашли в буфет, попросили стаканы. Альтмяэ купил три бутерброда. Вестибюль опустел. Еловые ветки темнели на желтом блестящем полу. Мы подошли к фургону. Шофер сказал:
– Есть место в кабине.
– Ничего, – говорит Альтмяэ.
– Дать ему «маленькую»? – шепотом спросил я.
– Никогда в жизни, – отчеканил Быковер.
Гроб стоял на прежнем месте. Некоторое время мы сидели в полумраке. Заработал мотор. Альтмяэ положил бутерброды на крышку гроба. Я достал выпивку. Фима сорвал зубами крошечную жестяную бескозырку. Негромко звякнули стаканы. Машина тронулась.
– Помянем, – грустно сказал Быковер.
Альтмяэ забылся и воскликнул:
– Хорошо!
Мы выпили, сунули бутылочки под лавку. Бумагу кинули в окно.
– Стаканы надо бы вернуть, – говорю.
– Еще пригодятся, – заметил Быковер.
…Фургон тряхнуло на переезде.
– Мы у цели, – сказал Быковер.
В голосе его зазвучала нота бренности жизни.
Кладбище Линнаметса расположилось на холмах, поросших соснами и усеянных замшелыми эффектными валунами. Глядя на эти декоративные каменья, журналисты торопятся сказать: «Остатки ледникового периода». Как будто они застали и хорошо помнят доисторические времена.
Все здесь отвечало идее бессмертия и покоя. Руинами древней крепости стояли холмы. В отдалении рокотало невидимое море. Покачивали кронами сосны. Кора на их желтоватых параллельных стволах шелушилась.
Никаких объявлений, плакатов, киосков и мусорных баков. Торжественный союз воды и камня. Тишина.
Мы выехали на главную кладбищенскую аллею. Ее пересекали тени сосен. Шофер затормозил. Распахнулась железная дверь. За нами колонной выстроились автобусы. Подошел распорядитель:
– Сколько вас?
– Трое, – говорю.
– Нужно еще троих.
Я понял, что гроб – это все еще наша забота.
Около автобусов толпились люди с венками и букетами цветов. Неожиданно грянула музыка. Первый могучий аккорд сопровождался эхом. К нам присоединилось трое здоровых ребят. Внештатники из молодежной газеты. С одним из них я часто играл в пинг-понг. Мы вытащили гроб. Потом развернулись и заняли место в голове колонны. Звучал похоронный марш Шопена. Медленно идти с тяжелым грузом – это пытка. Я устал. Руку сменить невозможно.
Быковер сдавленным голосом вдруг произнес:
– Тяжелый, гад…
– Пошли быстрее, – говорю.
Мы зашагали чуть быстрее. Оркестр увеличил темп. Еще быстрее. Идем, дирижируем. Быковер говорит:
– Сейчас уроню.
И громче:
– Смените нас, товарищи… Але!
Его сменил радиокомментатор Оя.
В конце аллеи чернела прямоугольная могила. Рядом возвышался холмик свежей земли. Музыканты расположились полукругом. Дождавшись паузы, мы опустили гроб. Собравшиеся обступили могилу. Распорядитель и его помощники сняли крышку гроба. Я убедился, что галстук на месте, и отошел за деревья. Ребята с телевидения начали устанавливать приборы. Свет ярких ламп казался неуместным. В траве чернели провода. Ко мне подошли Быковер и Альтмяэ. Очевидно, нас сплотила водка. Мы закурили. Распорядитель потребовал тишины. Заговорил первый оратор с вельветовой новенькой шляпой в руке. Я не слушал. Затем выступали другие. Бодро перекликались мальчики с телевидения.
– Прямая трансляция, – сказал Быковер. Затем добавил: – Меня-то лично похоронят как собаку.
– Эпидстанция не допустит, – реагировал Альтмяэ. – Дорога к смерти вымощена бессодержательными информациями.
– Очень даже содержательными, – возмутился Быковер.
Слово предоставили какому-то ответственному работнику газеты «Ыхту лехт». Я уловил одну фразу: «Отец и дед его боролись против эстонского самодержавия».
– Это еще что такое?! – поразился Альтмяэ. – В Эстонии не было самодержавия.
– Ну, против царизма, – сказал Быковер.
– И царизма эстонского не было. Был русский царизм.
– Вот еврейского царизма действительно не было, – заметил Фима, – чего нет, того нет.
Подошел распорядитель:
– Вы Шаблинский?
– Он в командировке.
– Ах да… Готовы? Вам через одного…
Альтмяэ вынул папиросы. Зажигалка не действовала, кончился бензин. Быковер пошел за спичками. Через минуту он вернулся на цыпочках и, жестикулируя, сказал:
– Сейчас вы будете хохотать. Это не Ильвес.
Альтмяэ выронил папиросу.
– То есть как? – спросил я.
– Не Ильвес. Другой человек. Вернее, покойник…
– Фима, ты вообще соображаешь?
– Я тебе говорю – не Ильвес. И даже не похож. Что я, Ильвеса не знаю?!
– Может, это провокация? – сказал Альтмяэ.
– Видно, ты перепутал.
– Это дежурный перепутал. Я Ильвеса в глаза не видел. Надо что-то предпринять, – говорю.
– Еще чего, – сказал Быковер, – а прямая трансляция?
– Но это же бог знает что!
– Пойду взгляну, – сказал Альтмяэ.
Отошел, вернулся и говорит:
– Действительно не Ильвес. Но сходство есть…
– А как же родные и близкие? – спрашиваю.
– У Ильвеса, в общем-то, нет родных и близких, – сказал Альтмяэ, – откровенно говоря, его недолюбливали.
– А говорили – сын, племянник…
– Поставь себя на их место. Идет телепередача. И вообще – ответственное мероприятие…
