Возле могилы запели. Выделялся пронзительный дискант Любы Торшиной из отдела быта. Тут мне кивнул распорядитель. Я подошел к могиле. Наконец пение стихло.
– Прощальное слово имеет…
Разумеется, он переврал мою фамилию:
– Прощальное слово имеет товарищ Долматов.
Кем я только не был в жизни – Докладовым, Заплатовым…
Я шагнул к могиле. Там стояла вода и белели перерубленные корни. Рядом на специальных козлах возвышался гроб, отбрасывая тень. Неизвестный утопал в цветах. Клочок его лица сиротливо затерялся в белой пене орхидей и гладиолусов. Покойный, разминувшись с именем, казался вещью. Я увидел подпираемый соснами купол голубого шатра. Как на телеэкране, пролетали галки. Ослепительно-желтый шпиль церкви, возвышаясь над домами Мустамяэ, подчеркивал их унылую сероватую будничность. Могилу окружали незнакомые люди в темных пальто. Я почувствовал удушливый запах цветов и хвои. Борта неуютного ложа давили мне плечи. Опавшие лепестки щекотали сложенные на груди руки. Над моим изголовьем суетливо перемещался телеоператор. Звучал далекий, окрашенный самолюбованием голос:
«…Я не знал этого человека. Его души, его порывов, стойкости, мужества, разочарований и надежд. Я не верю, что истина далась ему без поисков. Не думаю, что угасающий взгляд открыл мерило суматошной жизни, заметных хитростей, побед без триумфа и капитуляций без горечи. Не думаю, чтобы он понял, куда мы идем и что в нашем судорожном отступлении радостно и ценно. И тем не менее он здесь… по собственному выбору…»
Я слышал тихий нарастающий ропот. Из приглушенных обрывков складывалось: «Что он говорит?..» Кто-то тронул меня за рукав. Я шевельнул плечом. Заговорил быстрее:
«…О чем я думаю, стоя у этой могилы? О тайнах человеческой души. О преодолении смерти и душевного горя. О законах бытия, которые родились в глубине тысячелетий и проживут до угасания солнца…»
Кто-то отвел меня в сторону.
– Я не понял, – сказал Альтмяэ, – что ты имел в виду?
– Я сам не понял, – говорю, – какой-то хаос вокруг.
– Я все узнал, – сказал Быковер. Его лицо озарилось светом лукавой причастности к тайне. – Это бухгалтер рыболовецкого колхоза – Гаспль. Ильвеса под видом Гаспля хоронят сейчас на кладбище Меривялья. Там невероятный скандал. Только что звонили… Семья в истерике… Решено хоронить как есть…
– Можно завтра или даже сегодня вечером поменять надгробия, – сказал Альтмяэ.
– Отнюдь, – возразил Быковер, – Ильвес номенклатурный работник. Он должен быть захоронен на привилегированном кладбище. Существует железный порядок. Ночью поменяют гробы…
Я вдруг утратил чувство реальности. В открывшемся мире не было перспективы. Будущее толпилось за плечами. Пережитое заслоняло горизонт. Мне стало казаться, что гармонию выдумали поэты, желая тронуть людские сердца…
– Пошли, – сказал Быковер, – надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…
Попробуйте зайти к доктору Явшицу с оторванной головой в руке. Он посмотрит на вас унылыми близорукими глазами и равнодушно спросит:
– На что жалуетесь, сержант?
Чтобы добиться у Явшица освобождения, нужно пережить авиационную катастрофу. И все-таки за год я научился симулировать болезни – от радикулита до катара. Я разработал собственный метод. Метод заключался в следующем. Я просто называл какой угодно фантастический симптом. И затем отстаивал его с диким упорством. Целый месяц, например, я дурачил Явшица, повторяя:
– Такое ощущение, доктор, что из меня выкачивают кислород. Кроме того, у меня болят ногти и чешется позвоночник… Однако в этот раз мне не повезло. Мой радикулит бесславно провалился.
Явшиц сказал мне:
– Можете идти, сержант.
И демонстративно раскрыл Сименона.
– Интересно, – сказал я, давая понять, что на врача ложится ответственность за губительный ход болезни.
– Не задерживаю вас, – промолвил доктор.
Я напился из цинкового бачка, заглянул в ленинскую комнату.
Там в одиночестве сидел Фидель. Перед ним был опрокинутый стул. Уподобляясь древним мастерам, Фидель покрывал изысканной резьбой нижнюю часть сиденья. При этом он что-то напевал.
– Здоро́во, – говорю.
Фидель отодвинул стул. Затем гордо поглядел на свою работу. Я прочел короткое всеобъемлющее ругательство.
– Вот, – сказал он, – крик души!
Потом спросил:
– Тебе Эдита Пьеха нравится? Только откровенно…
– Еще бы, – сказал я.
– На лицо и на фигуру?
– Ну.
– А ведь ее кто-нибудь это самое, – размечтался Фидель.
– Не исключено, – говорю.
– В женщине главное не это, – сказал Фидель, – а главное – характер. В смысле – положительные качества… У меня была одна чувиха в Сыктывкаре, так я ей цветы дарил. Незабудки, розы, хризантемы всяческие…
– Врешь, – сказал я.
– Вру, – согласился Фидель, – только дело же не в этом. Дело в принципе… Ты в ночь заступаешь?
– Ну.
– В шестом бараке зэки что-то химичат. Сам опер предупреждал.
– А что конкретно?
– Не знаю, ты его спроси. Какую-то поганку заворачивают. Или просто волынят…
– Хорошо бы выяснить.
– Опера спроси…
