Мы сняли гимнастерки. Скрутили их в жгуты. Окунули в бадью и начали тереть дощатый пол. Мы с Балодисом работали добросовестно. А Фидель почти не мешал.
Потом мы выпили немного одеколона. Мы просто утомились ждать. Он страшно медленно переливался в кружки.
Вкус был ужасный, и мы закусили барбарисками. Мы жевали их вместе с прилипшей к ним оберточной бумагой.
Тонечка сказала: «На здоровье!»
Латыш Балодис подмигнул ей и спрашивает Фиделя:
– Ты бы мог?
А Фидель ему и отвечает:
– За миллион и то с похмелья…
Когда мы вышли, было уже темно. Над лесобиржей и в поселке зажглись огни.
Мы прошли вдоль конюшни, где стояли телеги без лошадей. Фидель затянул: «Мы идем по Уругваю!..» А Балодис схватил гитару и ударил ее об дерево. Обломки мы кинули в прорубь.
Я поглядел на звезды. У меня закружилась голова…
В этот момент Фидель полез на телеграфный столб. Да еще с перочинным ножом в зубах. Парень он был технически грамотный и рассчитывал что-нибудь испортить. Он забирался выше и выше. Тень от него стала огромной. Неожиданно он крикнул: «Мама!» – и упал с десятиметровой высоты. Мы бросились к нему. Но Фидель поднялся, отряхнул снег и говорит:
– Падать – не залазить!..
Стали искать нож. Балодис говорит:
– Видно, ты его проглотил.
– Пусть, – сказал Фидель, – у меня их два…
Потом мы отправились в казарму. Навстречу выехал хлебный фургон. Мы пошли вперед не сворачивая. Водитель затормозил, свернул и поломал чью-то ограду…
Когда мы вернулись, служебный наряд чистил оружие. Мы зашли в столовую и поели холодного рассольника. Фидель хотел помочиться в бачок, который стоял на табурете. Но мы с Балодисом ему отсоветовали.
Потом мы зашли в ленкомнату. Расселись вокруг стола. Он был накрыт кумачовой скатертью. Кругом алели стенды, плакаты и лозунги. Наверху мерцала люстра. В углу лежала свернутая трубкой новогодняя «Молния»…
– Скоро ли коммунизм наступит? – поинтересовался Фидель.
– Если верить газетам, то завтра. А что?
– А то, что у меня потребности накопились.
– В смысле – добавить? – оживился Балодис.
– Ну, – кивнул Фидель.
Я говорю:
– А как у тебя насчет способностей?
– Прекрасно, – ответил Фидель, – способностей у меня навалом.
– Матом выражаться, – подсказал Балодис.
– Не только, – ответил Фидель.
Он начал расставлять шахматные фигуры. Я положил голову на скатерть. А Балодис стал разглядывать фотографии членов Политбюро ЦК. Потом он сказал:
– Вот так фамилия – Челюсть!
Тут в ленкомнату заглянул старшина Евченко.
– Ложились бы, хлопцы! – сказал он.
А Фидель как закричит:
– Почему кругом несправедливость, старшина? Объясните почему? Вор, положим, сидит за дело. А мы-то за что пропадаем?!
– Кто же виноват? – говорит старшина.
Я говорю:
– Если бы мне показали человека, который виноват… На котором вина за все мои горести… Я бы его тут же придушил…
– Шли бы спать, – произнес Евченко.
Тут мы встали и ушли, не попрощавшись. А Фидель – тот даже задел старшину. Покурили, сидя во дворе на бревнах. Затем направились в хозчасть.
– Боб, иди в зону, – сказал Фидель, – и принеси горючего. А то мотор глохнет.
– Давай, – подхватил Балодис, – в кильдиме шнапса нет, а у зэков – сколько угодно. Дадут без разговоров, вот увидишь. Знают, что и мы в долгу не останемся.
Он потянул Фиделя за рукав:
– Дай папиросу.
– Курить вредно, – заявил Фидель, – табак отрицательно действует на сердце.
– Нет, полезно, – сказал Балодис, – еще полезней водки. А вредно знаешь что? На вышке стоять.
– Самое вредное, – говорит Фидель, – это политзанятия. И когда бежишь в противогазе.
– И строевая подготовка, – добавил я…
В зону меня не пустили. Контролер на вахте спрашивает:
– Ты куда?
– В зону, естественно.
– По личному делу?
– Нет, – говорю, – по общественному.
– За водкой, что ли?
– Ну.
– Поворачивай обратно!
– Ого, – говорю, – вот это соцзаконность! Значит – пускай ее выпьет какой-нибудь рецидивист? И совершит повторное уголовно наказуемое деяние?..
– Ты ходишь за водкой. Общаешься с контингентом. А потом он использует тебя в сомнительных целях.
– Кто это – он?
– Контингент… У тебя должен быть антагонизм по части зэков. Ты должен их ненавидеть. А разве ты их ненавидишь? Что-то не заметно. Спрашивается, где же твой антагонизм?
– Нет у меня антагонизма. Даже к тебе, мудила…
– То-то, – неожиданно высказался контролер и добавил: – Хочешь, я тебе из личных запасов налью?
– Давай, – говорю, – только антагонизма все равно не жди…
Я шел в казарму спотыкаясь. В темноте миновал заснеженный плац. Оказался в сушилке, где топилась печь. На крючьях висели бушлаты и полушубки.
Фидель рванулся ко мне, опрокинул стул. Когда я сказал, что водки нет, он заплакал.
Я спросил:
– А где Балодис?
Фидель говорит:
– Все спят. Мы теперь одни.
Тут и я чуть не заплакал. Я представил себе, что мы одни на земле. Кто же нас полюбит? Кто же о нас позаботится?..
Фидель шевельнул гармошку, издав резкий, пронзительный звук.
– Гляди, – сказал он, – впервые беру инструмент, а получается нехудо. Что тебе сыграть, Баха или Моцарта?..
– Моцарта, – сказал я, – а то караульная смена проснется. По рылу можно схлопотать…
Мы помолчали.
