Шлагбаум был опущен. Фидель курил. Я наблюдал, как мимо проносится состав. Мне удалось разглядеть голубые занавески, термос, лампу… Мужчину с папиросой… Я даже заметил, что он в пижаме.
Все это было тошно…
Рядом затормозил лесовоз. Фидель махнул рукой шоферу. Мы оказались в тесной кабине, где пахло бензином.
Фидель поставил автомат между колен. Мы закурили. Шофер повернулся ко мне и спрашивает:
– За что тебя, парень?
Я говорю:
– Критиковал начальство…
Около водокачки дорога свернула к поселку. Я вынул из кармана часы без ремешка, показал шоферу, говорю:
– Купи.
– А ходят?
– Еще как! На два часа точней кремлевских!
– Сколько?
– Пять колов.
– Пять?!
– Ну – семь.
Шофер остановил машину. Вынул деньги. Дал мне пять рублей. Потом спросил:
– Зачем тебе на гауптвахте деньги?
– Бедным помогать, – ответил я.
Шофер ухмыльнулся. Затем он еще долго разглядывал часы и прикладывал к уху.
– Тестю, – говорит, – преподнесу на именины, старому козлу…
Мы вышли из кабины. Темнеющая между сугробами лежневая дорога вела к поселку.
Он встретил нас гудением движка и скрипом полозьев. Обдал сквозняком пустынных улиц. Собак здесь попадалось больше, чем людей.
Путь наш лежал через Весляну. Мимо полуразвалившихся каменных ворот тарного цеха. Мимо изб, погребенных в снегу. Мимо столовой, из распахнутых дверей которой валил белый пар. Мимо гаража с автомашинами, развернутыми одинаково, как лошади в ночном. Мимо клуба с громкоговорителем над чердачным окошком. И потом вдоль забора с фанерными будками через каждые шестьдесят метров.
Дальше, за холмом, тянулись серые корпуса головного лагпункта. Там возвышалось двухэтажное кирпичное здание штаба, набитого офицерами, стуком пишущих машинок и бесчисленными армейскими реликвиями. Там, за металлической дверью, ждала нас хорошо оборудованная гауптвахта с цементным полом. Да еще – с голыми нарами без плинтусов.
Уже различимы были ворота с пятиконечной звездой…
– Мы тебя на поруки возьмем, – сказал Фидель, – увидишь.
– Ладно. На гауптвахте отсижу. А в трибунале, я подозреваю, очередь лет на двадцать…
Мы шли через ров по обледеневшим бревнам. Я сказал:
– Посмотри документы. Неужели там указано время?
– Нет, – сказал Фидель, – а что?
– Куда, – говорю, – нам спешить? Пойдем к торфушкам.
Подразумевались женщины с торфоразработок. Сезонницы, которые жили в бараке за поселком.
– Да ну их, – говорит Фидель.
– А что, возьмем бутылку, деньги есть.
Тут я заметил, что Фиделю это не по вкусу. Что он поглядывает на меня с тоской.
– Идем, – говорю, – с людьми побудем.
– А с пушкой что делать?
– Автомат под кровать.
Фидель молчит. Я говорю:
– Идем. Покурим, выпьем. Бардаки я и сам не люблю. Спокойно посидим в тепле, без крика.
А Фидель говорит:
– Слушай. Вон он – штаб, рядом. Пять минут через болото. Пять минут, и в тепле.
– На гауптвахте, что ли?!
– Ну.
– Где пол цементный?
– Что значит – пол?! Имеется топчан. И печка. И температура по уставу должна быть выше шестнадцати градусов…
– Слушай, – говорю, – не по делу ты выступаешь. Гауптвахта – впереди. И топчан, и шестнадцать градусов, и военный дознаватель Комлев… А сейчас пойдем к торфушкам.
– Приключений искать? – твердит Фидель с досадой.
– Ах вот ты как заговорил! Вот что делается с человеком, которому пушку навесили! Давай приказывай, гражданин начальник!..
Тут Фидель как закричит:
– Чего ты возникаешь? Ну чего ты возникаешь? Да пойдем куда угодно! Куда хочешь, туда и пойдем…
Мы направились в кильдим. Поднялись на крыльцо, отряхнули снег и вошли. Пахло рыбой и керосином. В углу темнели бочки. На полках лежали сигареты, мыло, консервы. Золотился куб халвы с оплывшими гранями. Возле раскаленного отражателя дремала кошка. Ниже возился петух. Неутомимо и бешено клевал он мраморной расцветки пряник.
Тонечка протянула нам две бутылки вина. Фидель опустил их в карманы галифе. Потом мы взяли немного халвы и две банки свиных консервов.
Фидель сказал:
– Купи селедки.
Тонечка говорит:
– Селедка малость того… С запахом.
Фидель спрашивает:
– С плохим, что ли, запахом?
– Да с неважным, – говорит Тонечка…
Мы вышли из кильдима. Поднялись в гору. И вот оказались перед бараком с тусклой лампочкой над дверью.
Подошли к окну, стучим. Тотчас же высунулось плоское лицо. Женщина с распущенными волосами трижды кивнула, указывая на дверь.
В прихожей стояло ведро, накрытое куском фанеры. В углу на стене темнели брезентовые плащи. Под ними лежали черпаки, веревки и крючья…
В бараке – тепло. Чугунная печка наполнена розовым жаром. Из угла в угол косо протянута труба.
Нары завалены пальто и телогрейками. Прогнившие балки оклеены цветными фотографиями из журналов. На тумбочках громоздится немытая посуда.
Мы скинули полушубки. Присели к дощатому столу. Рядом кто-то спал, накрывшись одеялом. У окна сидела женщина в гимнастерке и читала книгу. Она даже не поздоровалась.
– Шестнадцатая республика, – загадочно высказалась о ней первая девица.
Затем позвала кого-то из глубины барака:
– Надька! Женихи соскучивши…
И добавила:
– Будьте как дома, если уж пришли…
