Страна велика, а Иванов Ивановичей сотни тысяч, и все же нужный нашелся. Выяснилось, что он действительно «исчез» 27 апреля, накануне совершив кражу в совхозном универмаге. Часть вещей он подарил жене, в чем та и призналась.
Но кто же тогда был убит в доме Ивана Ивановича? И кто его убил?
Удалось выяснить и это. Хромающий человек с тяжелым подбородком и густыми бровями работал на железной дороге. Сослуживцы сразу подтвердили его приметы. Пять лет назад он неожиданно исчез…
Следствие установило: Иван Иванович познакомился с железнодорожником случайно, за бутылкой водки. Допивали ее по приглашению бухгалтера в его доме. Там повздорили — железнодорожнику это стоило жизни…
…Химия, физика, судебная медицина, антропология, судебная баллистика, дактилоскопия и другие науки помогают следственным органам устанавливать важнейшие обстоятельства различных преступлений, узнавать правду в интересах советского правосудия.
В этом мире ничто не приходит сразу, самый большой шум начинается с легкого шороха, и я убежден, что громогласный барабан оперного оркестра родился двухсентовым свистком и лишь много позже сделал карьеру. Так-то-с!
Как это ни странно, но мой дядя Стив, самый хитрый мошенник от Питсбурга до родительской субботы, тоже начинал свою карьеру с маленьких делишек. Долгие годы трудился он, выбиваясь на путь праведный, занимаясь самыми разнообразными вещами: разводил кур на ферме, лечил лошадей, крал понемногу и помногу, был странствующим проповедником, укротителем диких зверей в цирке синьора Мико Мурфио, но уже твердо стоял на ногах, когда встретился с Фердинандом Фернандо.
Фердинанд был честным и несколько старомодным мошенником. У него были костюмы и манеры биржевика с Уолл-стрита, но надо отдать ему справедливость, на самом деле он никогда не опускался так низко.
Историческая встреча двух плутов состоялась в баре Самвилль-сити.
— Ну, мистер Хукабки, — сказал он, увидев Стива, — я слышал, что вы бросили укрощать львов.
— Да, сэр, — отвечал дядя Стив. — Бросил. Мне все казалось, что это нечестно по отношению к ним. С моим диким, неукротимым темпераментом, с моей кровожадностью я, право, мало гармонировал с этими бедными беззащитными зверюшками.
— Чем же вы теперь намерены заняться?
В то время Стив был как раз странствующим проповедником.
— Незнакомец, — ответил он благосклонно, — сейчас я торгую сухим товаром, стучу в пустые жестянки человеческих душ и сею добрые семена любви и всепрощения среди страждущего человечества.
— Стив, — говорит Фердинанд, и слезы подступают у него к горлу, — я готов плакать и вместе с вами швыряться семенами в страждущее человечество. Слушайте, друг, я придумал замечательнейший план, который внесет мир и радость в истомленные трудом и борьбой души наших братьев — деловых людей.
— Э, брось валять дурака, — говорит Стив. — Деловой человек устает от работы, а не от своих долларов.
— Ладно, ладно, Стив, — отвечает Фердинанд, — мы столкуемся. Начнем с малого. Я решил основать Ферму Чистого Воздуха, где усталые городские людишки могут, оставив свои конторы, встретиться лицом к лицу с матерью природой и дышать свежим воздухом.
— Это мне нравится, — замечает Стив. — Валяйте дальше.
Тот говорит дальше, и чем дальше, тем больше дело нравится дяде Стиву.
— Ладно, Ферд, — соглашается он. — Идет.
Они легко заарканили деловых людей, уставших от городских забот, потому что Самвилль-сити не такое уж захолустье, где не происходит автомобильных катастроф. В нем есть два банка, склад жевательной резины и муниципальный-клозет, так что местные спекулянты недвижимостью вполне серьезно называют его будущим Коммерческим Вавилоном Запада. Город раскинулся у подножья горной цепи, и милях в двух от него, на горных склонах, растет смешанный лес, где попадаются деревья толщиной с фабричную трубу в Питсбурге. На опушке этого леса Стив и Ферд деятельно принялись сколачивать шалаш-кухню и натягивать дюжину палаток для страждущего человечества.
Потом Стив, как более красноречивый из компаньонов, едет в Самвилль в своем старом фургоне, останавливается на площади, взбирается на ящик от виски и мгновенно собирает вокруг себя толпу, точно Джордж Вашингтон, читающий свои Восемнадцать заповедей блаженства.
