— Да очень просто, — ответил я. — Они дождались, когда мы минуем ледяной барьер, поместили пленки в водонепроницаемый контейнер, прицепили к нему сигнальный буек и выбросили через желоб для отходов на камбузе в море. Сегодня утром Роулингс видел, как Киннэрд проник на камбуз. В руках он держал какой-то контейнер и буек ядовито-желтого цвета.
Кстати, я не совсем точно выразился, когда сказал, что не знаю, почему Джолли хотел задержать возвращение «Дельфина» в Шотландию. Все очень просто. Он получил радиосообщение, что советский корабль не успеет достичь ледяного барьера к тому времени, когда туда с севера подойдет «Дельфин». Русские попросили его сделать все, чтобы лодка оказалась в условленном месте как можно позже. У Джолли даже хватило наглости обсуждать со мной ходовые качества «Дельфина».
Джолли оторвал взгляд от руки Киннэрда и повернулся ко мне — лицо его было искажено от злобы и ненависти.
— Что ж, ваша взяла, Карпентер. Вы действительно одержали верх. Но лишь в одном. В главном вы проиграли. Точные снимки мест дислокации основных американских ракетных баз уже в руках русских.
— Что верно, то верно, русские получили пленки, — согласился я. — Но я отдал бы все на свете, чтобы взглянуть на лица ваших друзей после того, как они их проявят. А теперь, любезный коллега, прошу внимания. Вы пытались убрать меня и Бенсона главным образом затем, чтобы самому заняться лодыжкой Забрински, потому что пленки вы спрятали в гипсе, который наложили ему перед тем, как «Дельфин» прибыл на «Зебру». Ничего не скажешь, идеальный тайник. Однако на беду вам и вашим русским друзьям, я снял с Забрински гипс еще до того, как сказал, что только собираюсь это сделать. Я извлек ваши пленки, заменил их другими и снова наложил ему гипс. И при этом получил еще один набор доказательств против вас. Отпечатки пальцев на пленках — ваши и Киннэрда. Так что проиграли вы, а не я. Джолли, вы не профессионал, и русские в этом скоро убедятся.
С искаженным от ярости лицом, беззвучно шевеля разбитыми губами и как будто не замечая нацеленных на него двух пистолетов, Джолли бросился на меня. Но не успел он сделать и двух шагов, как пуля Роулингса его остановила. Джолли повалился на пол там, где стоял, словно ему на голову рухнул Бруклинский мост. Окинув его презрительным взглядом, Роулингс сказал:
— В жизни не получал большего удовольствия, чем от работы, которую поручил мне доктор Карпентер. Он попросил меня сделать несколько снимков и дал на время фотоаппарат доктора Бенсона. Эти негативы он потом и замуровал в гипс Забрински на место настоящих пленок.
— Так что же вы снимали? — с любопытством спросил Свенсон.
Роулингс довольно усмехнулся.
— Да подряд все картинки, что висят у доктора Бенсона в лазарете: «Мишку-Йога», «Дональда Дака», «Пучеглазика», «Белоснежку в компании семи гномов». Там этого добра навалом. Каждый снимок — конфетка. А цвет — просто загляденье. — Лицо Роулингса расплылось в блаженной улыбке, и он прибавил: — Я, как и вы, док, отдал бы все на свете, лишь бы взглянуть на их лица, когда они проявят пленки.
Доктор Кабат смотрел на Барнеби Хэкета спокойным, изучающим взглядом психиатра.
— Вы рассказали мне очень много, потратив на это довольно мало времени, мистер Хэкет, — задумчиво произнес он, — и, могу вас заверить, не часто встречается человек, способный так ясно и четко изложить столь сложную проблему. Только одно вы упустили: когда вы впервые заметили это явление?
— Я уже упоминал об этом, но могу и повторить, — ответил Хэкет. — Я учился тогда во втором классе. Мисс Гренч пригнула Томми Барстоу к парте и била его указкой — и вдруг я услышал ее мысли. То был первый раз, когда это заметил я. Но моя мать рассказывала, что раньше всех обратила внимание моя старая нянька — мне тогда было полтора года. Она стояла около меня и думала: «Если этот ребенок швырнет на пол хоть еще одну ложку каши, я его высеку». Я закрыл лицо руками и расплакался. Мерси-Элен — моя нянька — была потрясена. Она с тех пор не решалась меня ударить, просто рука не поднималась.
— Понимаю, — сказал доктор Кабат. — Потом вы сами это заметили в семилетием возрасте. А теперь вам тридцать два года, и ваша необычайная способность читать мысли усиливается. Или увеличивается чувствительность. Или же, по крайней мере, вы встречаетесь с данным явлением все чаще и чаще.
