По моему приказу бортники внесли товарища в избушку, и я ночь напролет просидел над ним, прикладывая к ранам свои руки, а уже через неделю раненый поднялся, и бортники, оставив мне кое-что из своих припасов, снова ушли в лес. Но скоро (видимо, с их легкой руки) на поляну потянулись страждущие. И всем я помогал словом и делом — снимал зубную и прочую боль, заговаривал грыжу, вправлял вывихи и сращивал кости, говорил, что надо делать, если заболела корова, и даже оберегал сельские стада от волчьих набегов. Благодарные люди, избавленные от хворей и напастей, оставляли в избушке свои чистосердечные дарения. Но я брал только хлеб, ибо с тех пор, как поселился на поляне, все мое пропитание составляли хлеб, мед диких пчел и вода из ручья…
Так прошло много лет. И однажды на поляне появились те, о которых я никогда не забывал, но которых уже не чаял увидеть, — Ярослав и Ксения. К тому времени молва обо мне уже достигла самых отдаленных селений и была услышана в Твери. Видно, угрызения совести мучали князя и княгиню, и они надеялись получить отпущение грехов у лесного отшельника. Конечно, ни Ярослав, ни Ксения не подозревали, что этот отшельник — я, и страшно смутились, когда признали в нем того, кого погубили когда-то и у кого теперь жаждали получить облегчение.
Годы мало отразились на Ксении, она по-прежнему была прекрасна, чего нельзя было сказать о нас с князем. Седые и согбенные, мы были настоящими стариками.
Упав мне в ноги, князь и княгиня целовали полу моей рясы.
— Простишь ли, отче? — вопросил Ярослав.
— Бог простит, а я вас давно простил, — ответил я и, перекрестив кающихся, ушел к себе в избушку.
Вскоре после отъезда Ярослава и Ксении мое состояние резко ухудшилось. Я вдруг сразу ослаб, и в одну из ночей почувствовал, как что-то невидимое коснулось меня своими крылами. Я понял, что это пришла смерть. Встав с ложа, я затеплил свечу и стал молиться, прося Господа принять душу раба его Григория, а очнулся уже здесь, на этой больничной койке.
Я не могу объяснить произошедшее со мной. Скорее всего, я стал жертвой какой-то временной аномалии. Именно ее механизм сначала забросил меня в далекое прошлое, а затем вновь вернул в настоящее. Но просто так ничего не бывает, и значит, во всем случившемся есть некий скрытый смысл. Какой — о том знают лишь режиссеры спектакля, который именуется Жизнь…
«Постскриптум редакции журнала
«Мировые загадки, сенсации и парадоксы».
«Чтобы нарисованная историческая картина сложилась полностью, мы считаем необходимым добавить к ней несколько существенных штрихов.
Князь тверской, а затем и великий владимирский, Ярослав, умер в 1272 году. В том же году княгиня Ксения родила сына, которого назвали Михаилом. Оговоренный московским князем Юрием перед ханом, Михаил погиб мученической смертью в Орде в 1318 году.
Причислен Русской Православной церковью к лику святых.
Год кончины княгини Ксении неизвестен».
— Мы уже как-то говорили о пещерах в горах Атласа[2], которые, конечно, не могли меня не заинтересовать, — рассказывал Жанмер. — Я отправился туда с кабилами[3]. Мы исследовали несколько небольших пещер и обширных гротов.
Мы трудились уже несколько недель, когда произошла катастрофа: рухнувшие скалы погребли под собой моих кабилов и все снаряжение, и я оказался в одиночестве в совершенно дикой местности. То было своего рода плато, настоящий остров, откуда я мог спуститься лишь с помощью длинной веревки.
В моем распоряжении были следующие предметы: кирка, десять-двенадцать метров веревки, нож и, наконец, карабин, но без патронов — за несколько минут до катастрофы я потратил два патрона, выстрелив в пантеру. У погибших кабилов остались все мои боеприпасы, а также приборы и запасы продовольствия. Близился вечер. Мне хотелось есть и пить. Становилось все холоднее, к тому же дул промозглый ветер.
Ночь я провел ужасно, мучительно страдая от холода. День оказался еще более тяжелым — я изнемогал от лучей солнца…
Прошло более четырех суток, а я так и не нашел никакого средства к спасению. В центре моего «острова» пролегала широкая щель, но я не знал, куда она ведет. Подвергаясь явной опасности, я предпринял несколько попыток исследовать ее. Каждый раз меня останавливала темная дыра, вероятно, кончавшаяся тупиком. И все-таки я постарался в нее спуститься, используя веревку и кирку, но до дна так и не добрался.
Я попытался также подавать различные сигналы, надеясь привлечь к себе внимание кабилов из окрестных селений. Вечером использовал для этого карманный электрический фонарик. Но никто не шел мне на помощь. Да и что толку, если бы кто-то и откликнулся на мой зов о помощи — на плато подняться не легче, чем с него спуститься! Потребовалось бы специальное снаряжение, которого не было и не могло быть у кабилов, живших в этой пустынной местности.
