Два дня прошли в приготовлениях к свадьбе. В них участвовало все село. Водили хороводы, пели песни и угощались — я привез с собой вдоволь хмельного пива и съестных припасов, — и лишь на третий день свадебная процессия направилась в церковь. После длительных церемоний нас, наконец-то, подвели к алтарю. Мы с Ксенией встали на колени, и священник уже готовился благословить нас, когда дверь распахнулась и в церковь вошел… Ярослав! Каким образом он оказался в Едимонове, когда должен быть в Твери, — в тот момент я об этом не подумал. Мой ум был поражен другим: едва я увидел Ярослава, мою душу охватило страшное предчувствие. Что-то ужасное должно было произойти под низкими сводами сельской церкви.
Не вставая с колен, мы с Ксенией смотрели на князя, а он на нас, а вернее — только на Ксению. Священник при виде князя словно забыл о своих обязанностях; в церкви повисла напряженная тишина; в ней слышалось лишь слабое потрескивание горящих свечей.
Наконец, словно отряхнув с себя некое оцепенение, Ярослав вплотную приблизился к алтарю. Теперь он смотрел на меня, и я не мог отвести глаз от его проникающего в самую душу взгляда.
— Отойди! — велел он мне. — Не твое здесь место!
Я знал неистовый нрав князя, все Ярославичи были такими, и чувствовал, что он находится в том состоянии духа, когда ему лучше не перечить, но все же оглянулся на Ксению, ища у нее поддержки.
— Отойди! Не твое здесь место! — слово в слово повторила она.
Все содрогнулось во мне, все отзвучало вокруг. Я поднялся с колен и пошел к выходу. Люди расступались передо мною — как перед осужденным, которого ведут на казнь. Краем глаза я увидел, как Ярослав опустился на колени рядом с Ксенией и дал знак священнику продолжать обряд.
Я вышел из церкви и углубился в лес. Ветки хлестали меня по липу, сучья рвали одежду, но я не замечал ничего и шел все дальше и дальше. Наступили сумерки, затем пришла ночь, в темноте совсем близко от меня горели глаза диких зверей, а над самой головой заходился в жутком хохоте филин. Наконец, выбившись из сил, я повалился на землю и уснул беспробудным тяжелым сном…
Сон, наверное, и спас меня от умопомрачения. Проснувшись, я обнаружил, что лежу на поляне, по которой извивался ручей. Вокруг были заросли малины, а на мшистых пригорках тут и там краснели брусничные россыпи. В воздухе реяли пунцовые стрекозы, среди цветов гудели большие мохнатые шмели. Одним взглядом окинув все это благолепие, я понял, что мне суждено доживать здесь свой век.
К осени я соорудил на поляне ветхую избушку и целые дни проводил в ней, молясь и размышляя над своей жизнью. Душевная рана болела, я знал, что никогда не исцелюсь от нее, но смягчал эту боль постоянным обращением к Богу.
Вы спрашиваете, каким образом Ярослав оказался в Едимонове? Обстоятельства этого выяснились позднее. Поверхностный человек усмотрел бы в них чистую случайность, стечение условий, но я так не думаю. То был знак. Господь назначил мне испытание, а Ярослав был его орудием. Потому именно в день моей свадьбы князь и отправился на соколиную охоту. Кто хоть раз участвовал в ней, тот знает, какой азарт охватывает при этом ловчих. Забывают обо всем и теряют счет времени. Разазартился и Ярослав и опомнился лишь тогда, когда конь вынес его на опушку леса, с которой виднелась какая-то деревня.
— Что за весь? — спросил князь у ловчих.
— Твоя весь, княже, — ответили те. — Едимоново-село.
Тут-то Ярослав и вспомнил, что ведь именно из Едимонова берет Григорий жену, и захотел взглянуть на молодых. А увидев Ксению, потерял себя, забыл всяческий стыд и все Божеские заповеди…
Зима была трудной во всех отношениях. Избушка промерзла насквозь, у меня не было почти никакой пищи, и другой человек вряд ли пережил бы эту зиму, но я обнаружил, что по каким-то причинам я стал маловосприимчив к голоду и холоду. Видно, Господь вел меня и не оставлял своими заботами…
А весной на поляне появились первые люди — бортники, искавшие в лесу гнезда диких пчел. Один из них был сильно помят вставшим из берлоги медведем, и мне пришлось лечить его. И хотя у меня не было никаких снадобий, я был уверен, что помогу раненому. Эту уверенность я ощутил тотчас, как только увидел пострадавшего. Чей-то голос — голос Бога! — звучал во мне, наставлял на стезю подвижничества, наделяя мои глаза и руки волшебной исцеляющей силой.
