В один из дней я наведался к Кулакову на озеро. Разумеется, с Диком. Увидев его, собаки пришли в неописуемую ярость. Расшатывая колья, к которым были привязаны, они выдирались из ошейников, и я представлял, какая заварушка началась бы, сорвись собаки. Но ошейники были прочные, а Кулаков быстро навел спокойствие. Конечно, оно было только видимое, собаки глухо ворчали и не спускали с Дика глаз, а он, вздыбив загривок, тоже порыкивал и кругами ходил возле меня. Чтобы не раздражать, собак, я увел Дика в сарай, служивший Кулакову коптильней, а сам принялся за дела. В тот день Кулаков чинил упряжь, и мы просидели с ним часа три, тачая алыки и приноравливая их к потягу — длинному тонкому тросу, к которому алыки прикрепляются.
Когда с работой было покончено, Кулаков предложил:
— Пойдем-ка покурим.
Покурить можно было и здесь, но Кулаков встал со своего места и направился к двери, и я понял, что он что-то надумал.
На улице я догадался, куда направится Кулаков — к оврагу, расположенному неподалеку от озера, а вот зачем он туда идет, убей Бог, не знал.
За десять минут мы дошли до оврага и спустились в него. На дне протекала речушка, на которой была устроена запруда; вода возле нее была зеркальной, в ней стремительно шныряла серебристая форель, а в кустах по обе стороны речушки заливались птицы. Около запруды мы и сели, и Кулаков достал папиросы— свой излюбленный «Беломор». Мы затянулись раз и другой, после чего Кулаков вдруг спросил:
— У тебя договор когда кончается?
— На следующий год, в мае, — ответил я, удивившись такому вопросу.
— И куда же подашься?
— Сначала в Ленинград, в контору, а потом к матери в Калининскую область. Два года дома не был. За один год возьму компенсацию, а за другой отгуляю. На юг съезжу. А там видно будет.
— А Дик? С собой возьмешь?
Ох Кулаков! Вон, оказывается, куда удочку забросил!
И хотя все случилось неожиданно, вопрос с Диком был мною решен давно — он останется здесь. Мало ли как распорядится судьба. Меня могут оставить работать в том же Ленинграде, где Дику, привыкшему к воле, жизнь будет не в жизнь. Да и не смогу я держать его в городе, его нужно выгуливать, а я целый день на работе. Так что он останется здесь. Об этом я и сказал Кулакову.
Он щелчком отбросил окурок.
— А раз оставишь, ко мне с ним больше не ходи. Один — хоть каждый день, а с ним нет. Не хочу, чтобы и с ним приключилось как с Веселым. Будешь ходить с ним сюда — собаки его потом ни за что не примут.
Все было понятно, и Дика, конечно, следовало бы сразу оставить у Кулакова, но я при всем желании не мог решиться на это. Ну отдам, и посадит его Кулаков на цепь, и Дик будет сидеть на ней два с лишним месяца — до зимы. Да он за это время тоской изойдет! А я? Тоже взвою, как собака. Нет, сейчас я Дика не отдам. Доживем до зимы — другое дело. Зимой начнется работа, вот тогда все само собой образуется.
Кулаков, хотя и поморщился, но все-таки согласился с моими доводами, и мы ударили по рукам. Вопрос вроде бы решился, интересы сторон были соблюдены, но какой-то червяк точил мою душу. Что-то было не так, но что — это я понял значительно позже, когда дело приняло неожиданный оборот. Оценивая случившееся (о нем будет рассказано ниже), я пришел к однозначному выводу, что, решив отдать Дика, я поступил непорядочно, смалодушничал, хотя внешне все выглядело вполне респектабельно. Дика надо было брать с собой на материк, не отговариваясь никакими трудностями; я же решил быть добрым за чужой счет. Говоря прямо, я совершил по отношению к Дику предательство, хотя он и не мог знать этого. Но, когда понадобилось поставить точки над «и», он показал мне, как надо поступать, когда речь идет о самом главном — о верности и любви.
Любому известно, как долго тянется время, если ждешь чего-нибудь приятного, радостного, и как оно летит в ожидании печальных перемен. Кажется, только начался понедельник, а уже подошла суббота, а там и еще неделя промелькнула, а за ней и весь месяц прошел.
Точно так же пролетело и наше с Диком время, и не успели мы оглянуться, как подкатил ноябрь. Пора было ладить нарты, и, стало быть, пришло время отдавать Дика. Кулаков целыми днями возился с собаками и не напоминал мне ни о чем, но слово надо было держать, и, как-то встретив Кулакова, я сказал, что завтра приведу Дика.
— Сам зайду, — ответил Кулаков. Даже в последний момент он не хотел, чтобы собаки видели меня вместе с Диком.
— Ты прямо как надзиратель! — возмутился я. — Что ж мне теперь, вообще не видеть Дика?
— Никто и не говорит, что вообще, но месяц потерпеть придется. Пока пообнюхается.
А на следующий день Кулаков заявился ко мне во всеоружии — с ошейником и поводком.
— А ошейник-то зачем? Что у него, своего нету?
— Про свое пусть забудет. И про тушенку, которой ты его кормил, тоже. У нас для всех один харч — рыба да каша.
