И вот тут-то я наконец полностью осознал, что расстаюсь с Диком. До этого все казалось чем-то несерьезным, чуть ли не игрой, которую можно окончить в любой момент, но теперь все определилось и встало на свои места. Я живо представил себе будущую жизнь Дика — тяжелую ежедневную работу, жадное пожирание пищи, земляной пол каюрни, на котором Дику отныне придется спать, и мне стало жалко его до слез. Да он и сам уже понял, что а его жизни назревает какая-то перемена, и глядел на Кулакова настороженно. А тот, подойдя к Дику, присел перед ним на корточки.
— Ну что, Дик, пойдем?
Слово «пойдем» было хорошо известно Дику, оно всякий раз сулило интересную прогулку, но это слово всегда произносил я, а теперь Дика приглашал с собой просто знакомый ему человек, а не хозяин. И Дик озадачился. Ища поддержки, он взглянул на меня, словно спрашивая: куда идти и зачем?
Действительно, подумал я, зачем? Разве нам плохо вдвоем? Сейчас сварим какой-никакой ужин, поедим, а потом включим «Рекорд» и будем слушать музыку и заниматься своими делами. А вместо этого Дику предстоит идти в холодную каюрню и провести там всю ночь под враждебными взглядами собак. И так — все последующие ночи.
Это показалось мне таким нелепым, что я чуть было не сказал Кулакову, что передумал отдавать Дика. Но вовремя опомнился и, чтобы скрыть свое замешательство, подошел к Дику.
— Пойдем, Дик, пойдем! Это было другое дело, на этот раз приказ исходил от меня, и Дик с готовностью завертел хвостом и без всякого позволил Кулакову надеть на него новый ошейник.
Я хотел сам отвести Дика на каюрню, но на улице Кулаков отобрал у меня поводок.
— Уговор дороже денег. Через месяц заглядывай, а пока даже и близко не подходи. Не порть дело.
Он дернул за поводок, и Дик, уверенный, что я пойду с ним, послушно затрусил рядом с Кулаковым, но, видя, что я не трогаюсь с места, заартачился и стал вырываться. Пришлось подойти и успокоить Дика.
Рассказывать о жизни, которая наступила, не хочется. Весь мой быт снова разладился, и не было никакого желания налаживать его. Бывало, готовя еду для Дика, я варил что-нибудь и для себя, теперь же опять перешел на сухомятку, и единственной горячей пищей был только чай. Время тянулось скучно и однообразно, выручала работа, а то хоть кричи караул. И тем сильнее стало в душе ожидание весны. Весной кончался срок моей работы на Курилах, и я с нетерпением ждал дня, когда сяду на пароход или в самолет и разом освобожусь от всех переживаний. Каждому свое в этом мире: Дику — оставаться и работать в упряжке, а мне — устраиваться где-нибудь на новом месте, где все забудется.
Но пока ничего не забывалось, и через неделю я поинтересовался у Кулакова, как там Дик.
— Нормально, — ответил Кулаков, но в его голосе мне послышалась какая-то озабоченность.
— Ты не темни, — сказал я. — В чем дело?
Кулаков почесал затылок.
— Да, кажись, нашла кость на кость. Пират с Боксиком, сам знаешь, воли никому не дают, а Дик на них ноль внимания. А тут еще этот карла, Маленький, воду мутит, так и старается всех стравить.
— Не привыкнет Дик. — сказал я. — Может, забрать мне его, а?
— Не привыкнет? Да в том-то и дело, что ему не надо и привыкать! Он не успел и прийти, как свои порядки наводить начал. С характером пес. Посмотрю, какой в нарте будет, глядишь, и вожаком сделаю.
Кулаков пролил мне на душу бальзам. Дик — вожак! Это тебе не просто упряжная собака. Вожаков берегут все. Их не бьют даже самые отпетые любители поучить собаку ногой или палкой. Вожаку почет и уважение, и если, не дай Бог, Дик сменит хозяина, то и там может надеяться на сносную жизнь.
Разговор с Кулаковым сильно приободрил меня. Дик будет вожаком — в этом я был уверен. Как и в том, что он лучшим образом проявит себя в работе. У него темперамента хватит на троих, а такие никогда не бывают лентяями.
Что и подтвердилось через две недели, когда Кулаков, встретив меня и упреждая мой вопрос, поднял вверх большой палец:
— Во пес! Артельный!
