— Дура… — тихо сказал он. — Подлая дура… Идиотка…
— Это все, что вы можете сообщить по данному факту? — не скрывая презрения, спросил Панков.
— А вы что ждали? — вскипел Тайгачев. — Что я начну выть? Рвать на себе одежду?.. Ей что, плохо жилось? Ладно… Каждый человек вправе распоряжаться своей жизнью. Но кто ей позволил ломать мою судьбу?
Алексей Казимирович выхватил из кармана пиджака носовой платок, долго сморкался в него, похрюкивая, постанывая, сопя. Наконец он утих и ледяным тоном осведомился:
— Я свободен?
— Да, — ответил Панков. — Если понадобитесь, вас вызовут.
Тайгачев встал и торопливо вышел.
— Вот гад! — воскликнул следователь. — И ведь не привлечешь его! Нет такой статьи…
— Ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона, — задумчиво продекламировал Махорин.
— Что? — не понял Панков.
— Это Пушкин. Из «Египетских ночей».
— При чем тут Пушкин, — отмахнулся следователь. — Слушай, а ты вроде говорил, у тебя была такая версия…
— Да. В самом начале. Я тщательно изучил протокол экспертизы. В нем утверждалось: никаких следов пребывания в квартире посторонних лиц не обнаружено. Ну, я тогда и подумал: «Если в помещении находились два человека и один из них довольно убедительно утверждает, что он не стрелял, значит — стрелял другой…»
— Логично, — хмыкнул Панков. — А чего промолчал?
— Ну, потом повалили новые факты. Беременность Малютиной… Кстати, она пишет в своем дневнике. — Сашка полистал страницы. — Вот… «Я пришла в институт, чтобы сделать аборт. Здесь мне показали кинофильм, снятый с помощью ультразвука. Двухмесячный эмбрион — это маленький человечек. Головка, носик, ручки и ножки уже сформировались. Он переворачивается и сосет пальчик… И вдруг к нему тянется острый инструмент. Мы видим, как протестует младенец. Как в безмолвном крике открывается его ротик… Нет. Если ему суждено умереть, пусть погибнет во мне. В спокойной, привычной обстановке…»
Махорин даже всхлипнул и, стыдясь своих слез, бравурным тоном провозгласил:
— Ну и дело нам с вами досталось, Иван Петрович! Кошмар!
— Да уж… — пробурчал Панков.
— Тут еще ее последнее стихотворение написано. Красными чернилами.
— А может, кровью, как у Есенина.
— Может и так…
Махорин прокашлялся и медленно, проникновенно прочитал:
В окно билась, наполняя камеру тоскливым жужжанием, тяжелая зеленая муха. Алексей Порфиров лежал на нарах и, неудобно вывернув голову, наблюдал, как она мечется по прямоугольнику мутного стекла, за которым темнели толстые прутья и наклоненные внешними краями книзу полоски металлического жалюзи. Иногда муха ненадолго затихала, точно переводила дыхание, и вновь отчаянно впиливалась в окно. Бейся не бейся, а здесь и подохнешь…
Заболела шея, и Алексей отвернулся к стене. Над изголовьем — рукой дотянуться можно — вышкрябана на побеленной штукатурке голая баба с расставленными ногами. Промежность была раздолбана — указательный палец с ногтем заныривал. Ниже красовались семерка в рамке из цепей, кличка художника «Кнур» и год «1985». Недавно здесь сидел, может, перед Алексеем. И получил мало, всего семь лет. Порфирову следователь обещал десять. Двенадцать — вряд ли: слишком молод Алексей, а червонец — кровь из носу сделает. Не надо было с ним заводиться. Крутой мужик — этот старший следователь по особо важным делам Камычев, здоровый такой, откормленный — щеки об воротник трутся — и бить умеет: одним ударом под дыхало вырубил Алексея, когда тот попытался защищаться. Зря только получал, все равно те двое, предатели, раскололись и свалили на него. Теперь за всех отвечать придется. Ну и черт с ними…
Закололо в почке. Нет, это не следователь, это уже здесь, в камере, «попкари» подкинули за соседа. Псих какой-то, думает, если вдвое старше, значит, сильнее. Алексей и вправил ему мозги. Начал потихоньку, как у следователя научился, а потом разошелся, позабыв, что хоть и в глухом месте, да не в том.
