Ручьи бежали по обочинам дорог, посверкивая радужными от бензиновых разводов бликами, бесстрашно уходили в темноту канализационных люков, выбирались на поверхность где-то за городом среди заснеженных еще полей и лесов, ныряли в тяжелые серые сугробы и продолжали, неудержимо продолжали свой путь к далекой речке, чтобы влиться в нее и исчезнуть в мутных весенних водах, наполненных щепой, прошлогодними прелыми листьями, а то и жутковатыми какими-то предметами, которые каждую весну появляются из-под тающего снега, из-под сошедшего льда.
Да, напряженная криминальная жизнь в городе не затихала и зимой, поэтому многие зловещие отходы этой жизни возникали перед глазами только по весне, когда весело журчали ручьи, блистало в лужах солнце и хотелось пусть самого малого, но несбыточного.
Павел Николаевич Пафнутьев, гладко выбритый, но сонный и не вполне причесанный, медленно брел по улице, щурился на солнце, поддавал ногой камешки, которые изредка попадались на его пути, а сам напряженно и опасливо всматривался в себя, прислушивался к себе — отзовется ли в душе хоть что-нибудь, хотя маленькая какая-нибудь несчастная струнка на приход весны. Почему-то всегда это его волновало — вздрогнет ли нутро, запросит ли несбыточного?
— Ох-хо-хо! — вслух простонал Пафнутьев и тут же оглянулся по сторонам — не застал ли кто его за мечтаниями глупыми и запоздалыми. Но нет, никто не смотрел в его сторону, никого не интересовал странный тип с припухшей после сна физиономией, с выражением, которое если не было туповатым, то каким-то простоватым наверняка. Такое лицо может быть у сантехника, которого собираются выгнать за пьянство, у ночного вахтера к концу смены, у водителя тяжелого грузовика, переночевавшего у спущенного колеса, у пустого бензобака.
Весеннее настроение затронуло Пафнутьева куца сильнее, чем ему вначале казалось. Прошло совсем немного времени как он, сам того не замечая, запел, замурлыкал себе под нос что-то давнее, полузабытое…
— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил, — Пафнутьев улыбнулся, осознав вдруг ясно и четко, куда он идет, к кому и по какому поводу.
Шаланда сидел за своим столом и, уставившись в пыльное стекло, под которым были выложены календари за последние несколько лет, телефоны начальства, морга, странная девица, вырезанная из какого-то журнала, — видимо, чем-то тронула она сердце Шаланды, чем-то его растревожила. Отвлекаясь на секунду от своей опасной многотрудной деятельности, Шаланда встречался с ней взглядом, и глаза его теплели, в них снова возвращалась жизнь.
— А, Паша, — Шаланда со вздохом оторвал взгляд от красавицы и накрыл ее папкой уголовного дела. — Как поживаешь, Паша?
— Весна, — ответил Пафнутьев, присаживаясь у стены. — Природа оживает от зимней спячки… Душа выбрасывает робкие зеленые побеги… Всем хочется любви и ласки…
— Это хорошо, — кивнул Шаланда. — Вчера из-под снега вырыли два трупа.
— И что же?
— Опознаем. О чем и сообщаю. Тебе положено об этом знать. Какой-никакой, а все следователь, — не удержался, кольнул Шаланда.
— Да уж сообщили, порадовали.
— Это только начало. Еще одного выловили в речке. Но тот хоть с документами.
— Везучим оказался, — сказал Пафнутьев.
— Не очень… Сообщили родне… А те ни в какую не хотят своим признать. Не похож, говорят А как он может быть похожим, если всю зиму в речке отмокал? Он и в самом деле не похож ни на одно земное существо. Не хотят забирать.
— Почему?
— Хоронить не на что, обычная канитель. Сейчас вот начнут из-под снега показываться руки-ноги, они ведь, Паша, того… Не все убитые, не все замученные. Половина своей смертью померла. Хоронить дорого, разорение… Вынесли, снегом присыпали и будь здоров, не кашляй, как говорится.
— Значит, и до таких времен дожили мы с тобой, значит, и в этих временах нам побарахтаться придется.
Шаланда смахнул со стола какие-то крошки, видимо, перед приходом Пафнутьева перекусывал наспех, положил тяжелую руку на папку с уголовным делом, подержал ладонь на картонном переплете, как бы наливаясь какой-то злой силой и, наконец, в упор посмотрел на Пафнутьева.
— До чего, Паша, дело дошло, не поверишь…
— Поверю.
— Старики звереют.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Пацаны — уж ладно, к этому я привык… Все эти юные алкоголики, наркоманы, нюхачи… Ладно. Злобное племя растет. Не представляю даже, что будет делать, как будет вертеться тот мужик, который когда-нибудь на мое место сядет… Ошалеет.
— Не ошалеет, — Пафнутьев махнул рукой. — Он будет из той же стаи. Он сам из них будет, из юных и злых… Поэтому не надо его жалеть. Пусть вертится. Так что твои старики?
— Один старик, Паша. Но до чего злобный… Я его боюсь. Он и меня чуть не порешил. Глаза у него вроде даже подслеповатые, но до того звероподобные, Паша… — большое лицо Шаланды выражало искреннюю растерянность.
— Что же он натворил, этот дед?
— Человека хотел зарезать.
— И все? — усмехнулся Пафнутьев. — Читай оперативки, Шаланда! Нет ночи, нет дня, чтобы кто-то по пьянке не зарезал, не зарубил, не расчленил. А тут всего лишь попытка?
