— Пафнутьев, — проговорил Шанцев вслух. — Что-то не нравишься ты мне, Пафнутьев… Не так ты со мной говорил, как-то вот не так…
Прошло еще какое-то время, и Шанцев понял, что Пафнутьев говорил с ним несерьезно, дурачился, вроде подыгрывал, а он, Шанцев, вертелся, как вошь на гребешке, потешая следователя. Да, он его отшил, отказался от встречи, но Пафнутьев не выглядел удрученным. Похоже, его даже устраивало течение разговора.
Шанцев уже достаточно много знал о Пафнутьеве, навел справки по своим каналам, сделал запросы. Все эти сведения вписывались в их разговор, не противоречили ему, а все-таки какую-то занозу он чувствовал. Угрозы? Нет, угроз не было. Просьбы? И здесь все чисто, Пафнутьев ни о чем не просил. От ремонта квартиры не отказался, но и не принял предложения. С женой, мол, надо посоветоваться. О чем? Нужен ли ремонт? Ремонт всегда нужен, а советоваться можно лишь о том, где взять деньги.
Значит, не принял Пафнутьев предложения?
Значит, затаил недоброе?
Значит, надо принимать меры.
И Шанцев, не колеблясь, поднял трубку.
— Анатолий Матвеевич… Повидаться бы.
— Есть проблемы? — раздался голос молодой и напористый. Даже нетерпеливость прозвучала в этом коротком вопросе.
— Могут быть. Дело в том, что…
— Приезжай.
И тут же гудки отбоя.
Шанцев скривил гримасу, изображающую примерно такие слова: «вот так-то, брат, учись…» И тут же поднялся, окинул стол быстрым взглядом и вышел из кабинета.
Банк Бевзлина занимал два верхних этажа двенадцатиэтажного здания. Попасть на эти этажи можно было только с помощью лифта, у которого дежурили два молодца с короткими черными автоматами. Они проверяли всех, кто приближался к лифту. Рядом стоял столик с телефоном и, если сверху не поступала команда пропустить того или иного человека, увидеть Бевзлина у него не было никакой возможности. Хотя оба охранника прекрасно знали Шанцева, иногда приходилось пропускать его наверх по нескольку раз на день, но документы они проверяли каждый раз все с той же старательностью, если не сказать настороженностью. Они словно подозревали, что кто-то мог замаскироваться под этого человека и обмануть их. Как-то Шанцев, торопясь, решил пройти мимо охранников, но тут же наткнулся на короткий ствол автомата. С тех пор он больше не пытался упростить правила, введенные Бевзлиным.
Поднявшись на двенадцатый этаж, Шанцев прошел в конец коридора и снова уперся в автоматчика. Проверив его документы, тот пропустил Шанцева за железные двери, обитые кожей. За ними начинались апартаменты Бевзлина — короткий коридор с несколькими дверями по обе стороны.
— Здравствуйте, Борис Эдуардович, — приветствовала его секретарша без улыбки. — Входите, — она не дала ему возможности произнести ни единого слова, сразу ответив на все возможные вопросы.
— Здравствуй, Надя. Что хорошего в жизни?
— Ничего.
— Да? — удивился Шанцев. — Что так?
— А вы знаете что-то хорошее в жизни? Поделитесь.
— А весна?
— Весна — это для общего пользования.
— Вообще-то, да, — согласился Шанцев. Он избегал затягивать разговору с секретаршей Бевзлина, чувствуя, что та его переигрывает. Последнее время появилась в ней какая-то жесткость, холодность. Впрочем, Шанцев знал причину этих перемен.
Безвлину было где-то около тридцати. Порывистый, улыбчивый, готовый весело рассмеяться самой непритязательной шутке, он казался еще моложе. Люди, не очень близко его знающие, полагали, что у него постоянно приподнятое настроение. Увидев входящего Шанцева, Бевзлин отодвинул бумаги, поднялся и, пока тот закрывал за собой дверь, успел пересечь половину просторного кабинета, залитого солнечным светом.
— Привет, Шанец! — приветствовал он его, протягивая сухую узкую ладонь. — Жив?
— Местами.
— Возникли проблемы?
— Пока нет, но возможны…
— Правильно. Проблемы надо устранять до того, как они возникли, до того, как они проявили свою силу и власть, — Бевзлин сел в кресло у окна. — Присаживайся, — рядом стояло такое же кресло. — Хочешь выпить? — он указал на бутылку с минеральной водой.
— Воздержусь, — Шанцев осторожно опустился в кресло, уже этим выражая уважение хозяину и признавая его первенство. Хотя смертельно хотелось ему просто упасть на мягкое податливое сидение и провалиться в него до самого пола.
Бевзлин выглядел беззаботным, смешливым, его белые зубы сверкали, глаза светились участием, легкая свободная одежда создавала впечатление молодости и уверенности. Но Шанцев знал, хорошо знал, насколько все это далеко от истинного Бевзлина. А впрочем, нет, он и истинный был такой же, смешливый и легкий в поведении, но это не мешало ему принимать решения, которые не то чтобы оказывались жестокими или безжалостными, просто они были нечеловеческими. Он не обладал качествами, которые принято ценить, — сочувствием, готовностью помочь или хотя бы понять. Бевзлин не умел прощать, не то чтобы не хотел, не умел. Его решения были быстры и правильны, но опять же с точки зрения робота, который выбирает наиболее рациональный путь, не считаясь ни с чем, кроме конечного результата.
— Говори, Шанец… Слушаю.
— Этот старик, который зарезал двух наших ребят…
