Что-то произошло в сознании Андрея, и все те разрозненные сведения, которые он впитывал в последние дни, все, что услышал краем уха в кабинете Пафнутьева, в логове Бевзлина, в больнице у Овсова, вдруг выстроилось в какую-то зыбкую цепочку, дрожащую от внутреннего напряжения, пульсирующую так, будто в ней билась живая кровь. Но как всегда бывает в подобных случаях, человек не верит в прозрение, опасается не оправдать собственных надежд на себя же… И невольно ищет хоть какое-нибудь подтверждение этому провидческому мигу…
И пока Андрей молчал, охваченный непривычными, может быть, бесовскими чувствами, Надя достала из сумочки и протянула ему небольшой снимок, сделанный поляроидом, квадратик цветной бумаги. На снимке была изображена улыбающаяся Надя и на руках у нее крошечный, отчаянно орущий младенец. Кто-то, видимо, посетил Надю в роддоме, сделал снимок счастливой мамы и тут же вручил ей на добрую и долгую память, не подозревая даже, что это первая и последняя фотография только что родившегося человека. Андрей всмотрелся в фотографию, глянул на Надю, опустил стекло, чтобы лучше видеть снимок, и снова всмотрелся в сморщенное, как печеное яблоко, лицо ребенка.
— Твой ребенок… Девочка? — спросил он напряженным голосом.
— Да… А как ты узнал? Неужели по этому снимку можно определить — мальчик или девочка?
— Почему-то подумалось, — Андрей опять взглянул на снимок. — Послушай, а что это у нее между бровями?
— Родинка, — с улыбкой ответила Надя и тут же отвернулась.
— Так, — протянул Андрей почти по-пафнутьевски. — Так… А как это произошло? Как она умерла?
— Ее унесли на ночь в инкубатор… Почему-то решили, что ей лучше переночевать в инкубаторе, заподозрили что-то… А утром сообщили, что спасти не удалось.
— Ты видела ее мертвой?
— Нет, — сказала Надя. — Мне сказали, что не положено. И потом я была в таком состоянии, что даже не хотелось… Наверное, это плохо, но не до того было.
— Родинка, говоришь, между бровями?
— Поехали домой, Андрей. Я же сказала тебе… Мне плохо.
— А отец кто?
— Извини, но это уже не твое дело! — резковато ответила Надя.
— Бевзлин?
— Да! — неожиданно заорала Надя, глядя на Андрея бешеными от злости глазами.
— Я так и думал, — сказал он спокойно.
— Это почему же ты так думал?
— Ты сама сказала… Что с некоторых пор он потерял к тебе интерес, но еще не прогнал, а как прогонит, когда, за что — еще не знаешь. Но прогонит обязательно.
— Теперь я убедилась, что ты и в самом деле работник прокуратуры! Если даже водитель, которым ты представляешься, вот так рассуждает…
— А я не рассуждаю. Я слушаю. И вина моя только в том лишь, что я слышу тебя.
— Но при этом еще делаешь какие-то выводы!
— Живой человек… — усмехнулся Андрей. — Извини.
— Все ясно, — Надя откинулась на спинку сиденья и скрестила руки на груди. В позе ее были и вызов, и оскорбленность, и беззащитность. — Поехали, Андрей. Хватит. Я сыта сегодняшним вечером.
— Поехали, — он с трудом протиснулся между машинами, стоявшими по обе стороны проезда, поколесил по двору и выбрался, наконец, на улицу. Не спрашивая у Нади, куда надо ехать, Андрей вел машину медленнее, чем позволяли условия, машине словно передалось его раздумчивое состояние.
— Ты всегда так ездишь? — спросила Надя, и в ее голосе прозвучало раздражение. Она, похоже, устала за этот вечер, какая-то взвинченность повисла в воздухе, с трудом сдерживаемое недовольство друг другом.
— Всегда, — ответил Андрей. — Когда везу особо опасный груз.
— Это я — опасный груз?
— Конечно.
— Андрей, куда мы едем? — с беспокойством спросила Надя.
— Уже приехали… — проговорил Андрей ворчливо и свернул во двор, каких были тысячи в городе, — три пятиэтажных дома ограничивали заросшее кленовыми зарослями небольшое пространство, в центре которого располагался небольшой пятачок, где можно было посидеть на скамейке и подождать, пока твоя собака погадит где-нибудь в сторонке, пока твое дите натешится в песочнице, пока твоя жена закончит стирку и из квартиры выветрится вонь распаренного белья.
— Я не выйду из машины, — твердо сказала Надя, с тревогой всматриваясь в темные заросли, сквозь которые кое-где просвечивались окна.
— Разберемся, — спокойно сказал Андрей, выходя из машины и запирая дверь. Потом обошел вокруг капота и открыл дверь, предлагая Наде выйти.
— А если не выйду?
— Я вытащу тебя силой. И никто мне не помешает. И мне действительно никто не сможет помешать, ты это знаешь.
— Да, имела удовольствие убедиться! — сказала Надя с вызовом, но все-таки вышла из машины. — Скажи хотя бы, где мы находимся?
— Пошли, — он взял женщину под локоть, и она почувствовала такую силу в его руке, возражать которой не было никакого смысла.
— Андрей, я боюсь, — умоляюще сказала Надя. — Ты не сделаешь мне ничего плохого?
— Пошли-пошли!
