— Звонил Спицын, адвокат Ракитиной. Желает встретиться… Что ему от меня нужно?
— Чтобы вы нашли мужа Ракитиной.
— Так он подъедет вместе с ней?
— Да.
— Твоя работа?
Климов, словно защищаясь от удара, вскинул руку.
— Семен Тимофеевич, я только выполнил вашу просьбу… Вы сами говорили: «Ребята, ищите мне клиентов!» Вот я и нашел… Богатую, как английская королева, талантливую, как Алла Пугачева. А надобно ей совсем немного: мужа!
— Ты хочешь, чтобы мы работали в паре?
— Я вам помогу, но только с одним условием: я к вам не приходил и ничего не предлагал.
— Значит, ты будешь вести расследование независимо от меня, а когда я выйду на убийцу…
— Семен Тимофеевич, вы опять меня неправильно поняли… — На лице Климова мгновенно отразилась мука человека, загремевшего в ад и воочию увидевшего сковородку, на которой ему предстояло жариться. — Я — пристяжная, был ей и остался.
Полководец сказал: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», но генерал, возомнивший себя Наполеоном… Такое представить страшно. Это — гибель армии, позор и бесчестье для народа, поэтому признание Климова Скоков мог смело расценить как поступок величайшего мужества, но он слишком хорошо знал своего бывшего подчиненного и на провокацию не поддался. Сказал:
— Костя, когда мне льстят, я всегда задаю себе один и тот же вопрос: чего льстецу от меня надобно? Так что, не темни, выкладывай!
— Семен Тимофеевич, я, можно сказать, под колпаком — телефоны слушают, за каждым моим шагом следят. Поэтому я на некоторое время, а именно на время расследования, хочу создать себе имидж человека, которого можно купить — пьющего, гулящего, вечно безденежного…
— То есть впасть, по-твоему выражению, в состояние фрустрации.
— Именно.
— Зачем тебе это нужно?
— На меня могут клюнуть.
— Кто?
— Да хотя бы Можейко! Ему почему-то очень хочется, чтобы мы это дело закрыли и передали в суд.
— Ты думаешь…
— А здесь и думать нечего, — загорячился Климов. — Можейко — следователь со стажем и должен прекрасно понимать, что выводы дежурного опера — это выводы зарвавшегося жеребенка, которые нельзя принимать всерьез.
— Ты прав, — сказал Скоков. — Значит, за этим делом стоят две силы… Первая желает остановить колесо следственной машины, вторая, которую представляет адвокат Ракитиной, — раскрутить. Это уже кое-что… — Он задумался, и Климов, воспользовавшись возникшей паузой, быстро проговорил:
— Теперь вы понимаете, почему я желаю, чтобы никто не знал, что мы работаем с вами в контакте?
— Понимаю. — Скоков долго молчал, барабаня пальцами по столешнице, затем закурил, что позволял себе в последнее время крайне редко — барахлило сердце, — и, выпустив колечко дыма, спросил: — Смородкин в курсе твоего эксперимента?
— Нет. Все должно быть чисто.
Скоков понимал, на что идет Климов, понимал, что его ожидают сплетни, пересуды за углом, плевки в спину и откровенное презрение товарищей по работе, понимал также, что выдержать такое сможет далеко не каждый, поэтому на какое-то мгновение испытал чувство отцовской гордости за своего ученика и пожелал ему в душе мужества и удачи.
— Хорошо, я принимаю твои условия. — Он медленно встал и пожал Климову руку. — А сейчас сматывайся: я не хочу, чтобы Ракитина и ее адвокат застали нас за чашкой чая.
Маша Ракитина довольно часто выступала на телевидении — пела сольно и в составе своей группы, снималась в клипах, давала интервью, покупая зрителей детской непосредственностью и откровенностью. «Хочу быть богатой, знаменитой, любимой!» Так что имидж, как сейчас говорят, у нее был, публика ее боготворила и многое прощала. Все это Скокову было известно, и он, войдя в кабинет, думал увидеть эдакое длинноногое создание с осиной талией и с грудью Мэрилин Монро, но его глазам предстало совершенно другое существо — обиженная девчонка, готовая вот-вот сорваться в крик и слезы.
«Да, милая, следственный изолятор — не сахар», — посочувствовал ей Скоков. Он кивнул Спицыну — тридцатилетнему франту в светло-сером костюме и темных очках, сел в кресло, неторопливо закурил, испытывая терпение посетителей, и, наконец, остановил взгляд на Ракитиной.
— Я вас слушаю.
— Меня обвиняют в убийстве, — проглотив застрявший в горле ком, хрипло проговорила Ракитина.
Скоков молчал, продолжая пристально рассматривать звезду российской эстрады, и Ракитина, нервно покусывая тонкие, твердо очерченные губы, поведала ему в конце концов историю, которую он уже знал со слов Климова.
— Вот и все, — сказала она, достала из сумочки кружевной платочек, вытерла ладони и посмотрела на Спицына, который, успокаивая ее, многозначительно кивнул — все, мол, правильно, не волнуйся.
— У вас собственное дело? — спросил Скоков.
— Концертная деятельность.
— Группа большая?
— Вадим Решетов — исполнительный директор, пять музыкантов — ударник, труба, саксафон, гитара, аккордеон, мой муж и еще два мальчика, которые занимаются организацией концертов.
— Адвоката нет?
— Мы пользуемся услугами адвокатской конторы Спицына «Горное эхо».
Скоков перевел взгляд на Спицына.
— Вы учредитель этой конторы?
