Волхварь! — мелькнула мысль. Вот за чем они приходили! Им были нужны Священные писания, а это означает одно: верховная жрица храма Морока
Евстигней вышел в сени, спустился под пол, снял заклятие «тройного замка» с тайной дверцы в стене подвала и вытащил из ниши ясеневую доску с вырезанными на ней рунами. Полюбовался на странный, сложный, красивый и в то же время пугающий чем-то узор иероглифического письма, положил доску обратно, потрогал рукой тяжелый свиток бересты — Волхварь, и закрыл дверцу. За этот тайник он был спокоен. Защищенный Силами Свентовита тайник был недоступен ни одному магу, даже ученику Морока, владеющему заклинаниями Нави.
И в этот момент Евстигней почувствовал, что в дом вошли какие-то люди. Надо было запереть двери, мелькнула запоздалая мысль. Затем волхв осенил себя крестом и исчез, переместившись за пределы избы, под стену сарая. Там он шепнул
Гостей было трое, и они точно знали, что волхв находится дома. Евстигней услышал звуки осторожных шагов, позвякивание, шорохи одежды, скрип половиц и мужские голоса:
— Его нигде нет!
— Ищите! Он никуда не мог деться, сидит где-нибудь в подвале, там у него должен быть схрон.
— Да никого там нет, я же не слепой.
— Значит, ищи потайную дверь, он как раз там и сидит.
Снова шаги, скрип лестницы, глухие стуки, удар.
— Черт! Фонарь погас.
— Спичку зажги.
— Не зажигается…
— Оставайтесь здесь, ждите, я покопаюсь в горнице.
— А если он начнет выходить?
— Стреляйте. Убить вы его вряд ли убьете, зато заставите защищаться, да и я подоспею.
— Мы уже стреляли давеча… у Кирюхи до сих пор рука скрючена.
— То был заговоренный навья, а тут живой старик.
Голоса стихли.
Дед Евстигней улыбнулся, погладил бороду и оказался в подвале, не видимый прятавшимися там разбойниками. Сказал грозным голосом, образуя объемный, идущий со всех сторон звук:
— Зачем пришли, тати?!
Раздалось два вскрика, ругательство, темноту подвала прорезала вспышка выстрела, и тотчас же стрелявший тоненько завопил:
— Ой-ой, рука! Больно! Ой, лишеньки! Тикаем отседова, Кирюха!
— Я ничего не вижу…
— У меня рука отсохла! Аж до сердца достало! Ну его к лешему, этого колдуна! Ой, лишеньки, как болит!..
Послышалась возня, удары, стоны — это дед добавил обоим лихоимцам по оплеухе, и те в тесноте полезли наверх, толкаясь и отпихивая друг друга.
— Что там у вас?! — раздался голос их вожака, и над квадратом люка показалась его голова.
Дед Евстигней узнал этого человека: он был сотником храма, главным охранником и руководителем хха, и еще он владел кое-какими магическими приемами. Договариваться с ним о чем-либо, задавать вопросы не имело смысла, он все равно не ответил бы или соврал. Надо было выгонять налетчиков из дома.
Дед сделал движение рукой, будто подбрасывал мяч, и сотник, склонившийся над люком в подпол, получил невидимой ладонью мощный удар в лицо, отбросивший его назад. Реакция у него, однако, была хорошая, он сразу загородился заклинанием «зеркала» и вытащил пистолет. Кроме того, у него был магический жезл — заговоренный дубовый сук, проводник черной Силы, которым он мог парализовать или убить любого человека, и чтобы сотник не наломал дров и не сжег всю хату, Евстигней нанес ему еще один ментальный удар — по разуму, заставляя опасного гостя бежать из дома под натиском жутких видений, вполне реальных для его дезориентированного сознания.
С воплем сотник выронил сук, метнулся к выходу из сеней, зацепился за ларь и рухнул на пол, теряя пистолет и еще что-то яркое, как тлеющий уголек. Вскочил и с новым воплем выбежал из хаты. За ним с криками ужаса вынеслись помощники, заросшие бородами до глаз крупнотелые мужики во всем черном. Оба придерживали левыми руками повисшие безжизненно правые, и оба были недалеки от помешательства. Их убогому воображению достаточно было показать трехголового дракона-Дыя, — дед владел тульпагенезом[22], — чтобы надолго отбить охоту рыться в чужих избах.
Послушав, как стихают в лесу вопли неудачливых воров, дед успокоил подошедшего Федора Ломова, встревоженного шумом у соседа, разделся догола и залез в бочку с водой, которую наполнил еще утром. Он купался в холодной воде дважды в день, утром и вечером, и ритуал омовения соблюдал неукоснительно вот уже сто с лишним лет. В этот ритуал входила еще прогулка по лесу босиком по воскресеньям, дыхательная гимнастика, медитация в двенадцать часов дня — связь с Духовным Миром, обязательное голодание каждую неделю с Пятницы по утро воскресенья, хороший обед после этого — праздник желудка и вкуса. Зимой он ходил босиком по снегу, изредка купался в проруби после бани, летом же подсоединялся к эгрегору леса и дышал его покоем и тишиной.
