В его худеньких прозрачных пальцах алым блеснула пластиковая капля. Поднеся ее поближе к глазам, он рассмотрел, что это был шестиугольник из детской игры-мозаики. С оборотной стороны у него ощущался под подушечкой пальца коротенький округлый штырек.
— Стибрил еще в детдоме? — пошутил майор.
У очень худых людей шутки всегда получаются какими-то зловещими. Наверное, поэтому худые юмористы раз и навсегда проиграли нашу эстраду толстым.
— А зажигалка тебе зачем? — избавившись от красной игрушки, поинтересовался майор. — Ты же не куришь.
— Возьми себе. Презент на ремембер.
До шага за ворота колонии оставалось не более получаса, и голос Саньки сам собой стал как-то крепче и увереннее. Чем ниже опускалась минутная стрелка по диску часов, висящих на стене дежурки, тем все менее грозным становился и майор. Впрочем, скорее всего, он оставался все тем же, но его погоны с большой звездой и просветами цвета запекшейся крови уже не казались такими страшными, а худоба воспринималась не как обязательный атрибут инквизитора, а как изможденность несчастного человека, по воле судьбы теряющего годы жизни рядом с зеками в медвежьем углу Забайкалья.
Наверное, уловил это и майор, потому что пропустил мимо ушей «тыканье» заключенного. Он торопливо сунул зажигалку в карман кителя и, глядя на крупные, совсем не для шариковой ручки приспособленные пальцы младшего инспектора, приказал этим пальцам:
— Зажигалку из списка вычеркни.
— А я ее еще не заносил.
— А ты проверь.
— Товарищ майор, у меня все четко.
Мужицкие пальцы младшего инспектора ловко провернули бумагу по столу.
— Распишись в получении, — протянул он шариковую ручку, обмотанную посередине синей изолентой.
Санька наклонился к бумаге, коряво нацарапал что-то похожее на «Груз», и ему почудилось, что этой росписью он вернулся в прошлое. А хотелось будущего. О прошлом напоминали и вещи. Он торопливо сгреб их со стола, всыпал в карман старенького пиджачка, тоже сегодня выданного в обмен на зековские шмотки, потом отделил от этой груды паспорт, сунул его в боковой карман наброшенной на пиджак куртки и выжидательно посмотрел на майора.
— Пошли, — поняв его чувства, кивнул на дверь майор.
Во дворе, залитом ярким солнечным светом, было все так же холодно, и здесь свет уже воспринимался не как солнечный, а как свет мощного фонаря. Запахнув на груди тоненькую черную куртчонку из болоньи, Санька побрел к кирпичному зданию контрольно-пропускного пункта.
— Гру-уз! — окликнули его сзади.
Он обернулся и ощутил, как напряглось все внутри. Через двор к нему косолапил, кутаясь в черный ватник, человечек с огненно-рыжими волосами. «Черные пятки!» — вспомнил Санька его дьявольскую пляску в проходе между койками.
— Тебе привет от Косого, — стрельнув глазами по майору, поздоровался рыжий. — И от Клыка…
— А кто это?
— Ну ты фраер! Это ж седой! С железными зубами! Въехал?
— А-а…
— Ну, давай, не потей, — протянул рыжий крупную для его роста кисть. Самыми заметными на ней были черные ободы ногтей.
Узкая ладонь Саньки ткнулась в его огрубелые пальцы, и он тут же ощутил кожей какую-то бумажку. Рыжий чуть продлил рукопожатие, и Санька, все поняв, обжал бумажку, скомкал ее и сунул в горячий карман куртки.
— Чириком не выручишь? — затанцевал на одном месте рыжий, согревая озябшие ноги.
— Пошли, — напомнил о себе майор.
Не разжимая кулак с таинственной бумажкой, Санька сунул уже левую руку в карман брюк, достал оттуда первую попавшуюся купюру.
— О-о, полета тыщ! — обрадованно вырвал ее из Санькиных пальцев рыжий. — Живем!
— Пошли, — упрямо повторил майор.
— Ты в скулу запрячь, а то посеешь, — какую-то абракадабру протараторил на прощание рыжий и ходко закосолапил к жил-корпусу.
Всю дорогу до КПП и потом через КПП, под клацание замков на стальных дверях, Санька пытался перевести фразу на нормальный язык, но только когда хлопнула за спиной последняя из дверей, отделяющих его от свободы, и он вдохнул в себя какой-то другой, более свежий, более сочный воздух, он вспомнил: «скула» — это по-зековски внутренний карман пиджака. И бумажка, упрямо сжимаемая в правом кулаке, как будто потяжелела, стала уж и не бумажкой, а чем-то иным. Зеки в «скулу» прятали только самое ценное.
Санька вынул кулак из кармана, разжал его, разгладил края записки и еле прочел текст, наискось перечеркивающий бумагу:
