Мужики слушали молча. Саньке верилось, что им нравится его чистый, почти идеально теноровый голос, и он не мог даже представить, что, к примеру, седой его не слышал вовсе, потому что его оглушили тоскливые мысли о предстоящих еще аж двух годах отсидки за колючкой, а рыжий думал, что у одного из сидящих в ряду Косого зека — неплохие котлы, то есть часы, и их нужно бы сегодня вечерком выиграть в карты, а у Косого в голове флюгером вертелось одно и то же: «Не умирай», «Не умирай», «Не умирай», потому что шестерки недавно вычитали в его медицинской карточке и застучали, что у него найдена опухоль прямой кишки, и теперь это антоновское «Не умирай» отдавало плохим предчувствием.
— Другую какую спой, — оборвал Косой Саньку на середине третьего куплета, — там, где летним зноем чуть не стала стужа.
— «От печали до радости»! — усмиряя одышку, выпалил Санька.
— Вот лучше эту давай.
Скрипнув ржавыми пружинами койки, Косой подбил себе плотнее под бок обе подушки, прислушался к своему телу и неприятно ощутил, как колко, на одной ноте, ноют ягодицы. В каждую из них будто вкручивали по велисипедной спице. А в животе стоял кол. Плотный осиновый кол. Врачи могли вообще-то и не ошибаться. Не всегда они ошибаются. Молоденький лысый зек с чуть оттопыренными ушами старательно открывал перед ним рот, вытягивая цыплячью шею, что-то пел, и когда он, прорвавшись сквозь муть своих плохих предчувствий, все-таки уловил слова «от печали до радости — ехать и ехать», то представил, как его холодное тело везут на скрипучей лагерной телеге на погост, где уже заготовлена номерная, без имени и фамилии, бирка на палке, так и не ставшей черенком лопаты, представил, сколько радости будет от его смерти не только у начальства колонии, но и у ближайших же дружков, особенно седого, уже давно мечтающего стать паханом зоны, и зло оборвал певца:
— Харэ! Давай другую!
— Третьему отряду строиться на обед! — испуганно напомнил от тумбочки дневальный.
— «Двадцать лет спустя» еще могу, — сглотнув неприятно твердую слюну, предложил Санька. — И «Белый теплоход»…
Косой громко цыкнул сквозь зубы. Антонов был его молодостью. Антонов был частью его жизни. И то, что песни обожгли его вместо того, чтобы приласкать, разозлило Косого.
— Все. Концерт окончен, — глухо процедил он, откусил заусенец у ногтя на указательном пальце и плюнул им в сторону Саньки. — Пошли пайку хавать!
— Точно — пора, — первым встал седой.
Он оказался на голову выше и в два раза шире Саньки.
— Макароны стынут, — двинул седой плечом Саньку, и тот еле устоял, чтобы не упасть под батарею отопления.
Синие куртки молчаливо потянулись за седым. Одна из них принадлежала Косому, но Санька так и не определил, какая же именно. Спины и затылки у всех оказались одинаковыми, как под кальку сработанными. Неужели он ошибся и главным был все-таки не Косой, а этот необъятный и мрачный мужик с изморозно-седой башкой?
Концерт закончился. Аплодисментов он так и не дождался. Но в то, что все сорвалось, Санька поверил только тогда, когда стихли последние шаги по скрипучим доскам отрядной комнаты.
Санька не ожидал, что день выхода на свободу окажется столь безрадостен. Косой его так ни разу и не позвал, а напрашиваться на встречу самому было слишком явным пренебрежением к законам зоны.
Стекла на стенах дежурки расплавились под ярким весенним светом, и серые грязные полоски на них, оставшиеся как бы без опоры, висели в воздухе причудливыми нитями. Казенный стул поскрипывал под младшим инспектором, который, прикусив мясистый язык, старательно вписывал в бланк Санькино имущество. Почерк у него вихлял, и стоящий рядом с ним худющий майор, дежурный помощник начальника колонии, брезгливо морщился, глядя на кривые полупьяные буквы.
— Паспорт пишется через «с», а не через «ч», — укорил он младшего инспектора.
Тот обиженно дернул плечами, на которых лежали погоны с засаленной лычкой старшего сержанта, и продолжил свой титанический труд.
Предметов, которые необходимо было внести в опись, набралось немало. На подранной плахе стола кроме паспорта в красной клеенчатой обертке лежали два ключа на связке, сломанные часы «Полет», катушка черных ниток с воткнутой в них иголкой, одноразовая, наполовину заполненная зажигалка, значок с гербом города Прокопьевска, аудиокассета непонятно какой фирмы с блатными песнями, дешевая шариковая ручка без стержня, маленькая иконка, зеленая записная книжка, перочинный нож с наборной ручкой типично зековской работы и еще куча всякой мелочи.
— Наши сделали? — взяв нож, спросил майор.
— Нет. Это еще с воли, — неохотно ответил Санька.
— Значит, ты кузбасский? — заметил майор значок.
— Я — сирота.
— А что, в Кузбассе сирот не бывает?
— В Кузбассе все есть.
— Бандитов бы у вас поменьше было, нам бы легче жилось. Нож выдаче не подлежит, — брезгливо бросил самоделку в ящик стола майор. — А это что?
