Дверь открылась с ракетной скоростью. Разъяренный мужик стоял в проеме, сжигая воздух пьяным выхлопом, и, кажется, не мог понять, за кем из трех он гнался. Кровь с его покатого лба уже проторила дорожку к подбородку и медленно подсыхала.
— Где эта сука?! — грохотал он. — Он мне череп пробил! Он…
— Ну, чего ты развозникался? — совсем не боясь его, спросил жилистый. — Ты же первым прикалываться начал. Прикинь, если бы ты вырубил певца… Хозяин бы из тебя отбивную сделал…
— Я токо песню попросил… Чтоб не эту фигню, а нашу, для братвы. Чтоб как бы ништяк всем был… Прикинь, а?..
— Он не знает твоей песни.
— В натуре?
— Не знаешь? — обернулся жилистый к Саньке.
Пришлось покачать головой из стороны в сторону. Так качают болванчики на пружинках.
— Так он тут? — обрадовался находке здоровяк и шагнул между двумя охранниками.
Те заученно вцепились в его запястья. Наверное, мужик стряхнул бы их с рук, как плюшевых зайчиков, но тут же из глубины коридора раздался красивый мужской голос. Такие голоса бывают только у актеров с театральными амплуа любовников.
— В чем дело? Это ты прервал выступление?
— Он! Он! — появились за спиной здоровяка Игорек и Виталий. — Мы видели хорошо. Он первым бросил бутылку…
Когда обладатель красивого голоса поравнялся с Санькой, то шепнул ему:
— Зайди к шефу. Это там, в конце коридора…
Санька не стал досматривать сцену усмирения раненного на корриде быка. В конце концов, бык мог и взбеситься.
Спиной ощущая на себе мутный от злости взгляд мужика, Санька прошел в строго указанную сторону, свернул вправо и сразу ощутил себя вещью. Последний раз такое с ним случалось в кабинете Золотовского.
Комната казалась частью другого мира. В ней все — мебель, паркетный пол, шторы, люстры, картины — было таким дорогим, таким красивым, таким царственным, что Санька даже не заметил среди всего этого великолепия человека. Он почему-то меньше всего ожидал, что кому-то вообще можно дольше минуты находиться среди подобного великолепия.
— Проходи. Присаживайся, — незнакомым голосом предложила комната.
Путаясь глазами в узорчатых обивках кресел, гнутых линиях комодов и пышных складках штор, Санька еле нашел лицо человека. Оно было маленьким, точно царская комната все, что в нее попадало живого, делала его мелким и незаметным. Санька даже провел пальцами по своей щеке. Кажется, она не уменьшилась.
— Да проходи, не трусь.
Боясь прикоснуться хоть к чему-то из этого великолепия, Санька обошел огромный стол, бережно выдвинул тяжеленный, будто из металла сделанный стул, сел на мягкую обивку с рисунком рыцарского поединка и наконец-то выдавил:
— Здра…ствуйте… Мне один гражданин в коридоре сказал, чтоб я к вам…
— Граждане в колонии. А здесь — найт-клаб.
Хозяину кабинета шла к лицу аккуратненькая шапочка седины. И только черные очки, скрывающие глаза, казались лишними. Санька скользнул взглядом по его пиджаку и лишь теперь узнал собеседника. Это он вручал приз Венере. Были ли на нем тогда черные очки, Санька не заметил. Больше верилось, что не были, и то, что Серебровский спрятал за них глаза, отдавало тревогой.
— Я просмотрел всю сцену драки по монитору, — повернул Серебровский голову влево, и Санька увидел там небольшой телевизор. — Конечно, наш клиент перебрал лишнее. Но ты тоже не должен был себя так вести…
— А как?
— Клиентов надо беречь. Запомни это правило на всю жизнь. Тебе еще много раз придется выступать у нас. Ты улавливаешь мою мысль?
Ни с того ни с сего на Саньку навалилась усталость. Как будто каждое произнесенное Серебровским слово превращалось в гирю, и они все повисали и повисали на его плечи, грудь, ноги, голову.
— Завтра тебе выступать в моем хаус-клубе. Там, конечно, нет таких крутых клиентов. Там мелюзга. Но с ними тоже нужно бережно обращаться.
Санька подвигал ногой под столом. Нет, она все еще подчинялась ему, хотя и тоже казалась окаменевшей.
— Конфликт улажен, Леонид Венедиктович, — ворвался в монолог Серебровского красивый голос.
Хотелось обернуться, но Санька не стал мучить и без того онемевшую шею. Обладатель голоса сам подошел к нему, оперся о спинку стула, на котором сидел певец-дебютант, и вдруг брякнул что-то совсем непонятное:
— С попом хуже. Не могут найти.
— Ладно, Сашенька, — милостливо протянул руку Серебровский. — До свидания!
Санька подержался за его холеные пальчики с твердыми камнями перстней, пожал мелкую ручку обладателя красивого голоса и только теперь заметил, что у него куртка из кожи какой-то необычной выделки… Кажется, она называлась вареной.
В кабинете было холоднее, чем в карцере самой дурной зоны. Отопление отключили строго по графику, но природа не признавала человеческих графиков. Север дунул на Москву прозрачным сухим воздухом, опять сковал лужи в лед и заставил людей вытащить из шкафов дубленки и шубы. Апрель замаскировался под февраль, и хотя говорливые метеорологи обещали потепление, почему-то вообще не верилось, что оно когда-нибудь наступит.
