На стене за столом прямоугольниками белели фотографии. С самой большой из них на Кравцова смотрели почти сотней глаз мальчишки в светлых рубашечках. Бабочки на цыплячьих шейках смотрелись смешно и трогательно. Мальчишки были выстроены ярусами, изображая из себя хор, и старательно что-то пели. Фотография передала все, кроме звука, и оттого открывшие рот мальчишки выглядели одновременно зевающими, а вовсе не поющими. Кравцов вскинул глаза чуть выше. Со снимка улыбался парень в форме курсанта. Лицо было симпатичным, но совсем не запоминающимся. Такие лица в прежние годы призывали нас с плакатов не болтать лишнее и вообще быть бдительными. На других фотографиях сидели какие-то парни в одинаковых пиджаках, стояли колонны перед парадом, играл какой-то ансамбль с примитивными электрогитарами. Правее фотографии висела выложенная из детской пластмассовой мозаики картина: красный цветок с зеленым стеблем на синем фоне и подписью «От девочек 11-го «Б». Девочки уже, видимо, давно повыходили замуж и нарожали детей, потому что несколько разноцветных частичек мозаики на картине отсутствовали, олицетворяя исчезающее время.
Валидол наконец-то снял боль, и Кравцов перевел глаза на стол по диагонали от него. Именно на нем совсем недавно лежала папка. Место, где она находилась, выглядело почему-то чуть светлее, чем остальной стол.
Вновь задержав дыхание, Кравцов медленно встал со стула. В висках живым существом бился страх. Сразу стало до одури жарко. Сейф, до которого было всего три-четыре шага, дышал доменной печью.
Не ощущая ног, Кравцов преодолел два метра до соседнего стола, нагнулся и в полумраке разглядел на правой тумбе бирку. «Стол № 122. Ответственный — к-н милиции П. С. Седых». Рука сама вытянула верхний ящик именно из этой тумбы. Его шипение казалось сигналом кобры, готовящейся прыгнуть на Кравцова из угла комнаты. И он, прежде чем посмотреть вовнутрь ящика, бросил взгляд именно в этот угол. Там стояла пластиковая мусорная корзина. В ней не было ни клочка бумаги. Она хранила в себе лишь жуткую черную пустоту.
Не отрывая глаз от этой пустоты, Кравцов пальцами нашарил в ящике связку сейфовых ключей. Их бородки кололись ежиными иглами. Было больно, но Кравцов крепко зажал их в руке. От жара уже ломило поясницу и кружилась голова, и он только теперь вспомнил, что не дышит.
Рот жадно, по-рыбьи схватил воздух, в голове чуть просветлело, и Кравцов шагнул к сейфу.
— Что ты, как лыжник, в шапке ходишь? — встретил Павла в своем кабинете Тимаков.
Ему легко было изображать из себя закаленного супермена: у ног гудел обогреватель и окатывал начальническое тело теплыми волнами.
— У меня холодно, — пожаловался Павел, но черную вязаную шапочку с головы все же стащил.
За неимением расчески ее роль выполнили пальцы. Со стороны это выглядело примерно, как попытка ветра пригнуть к земле хлебные колосья. Они вроде бы легли, но тут же поднялись.
— Присаживайся. Ушел этот?..
— Кравцов?
— Да.
— Так точно.
— Да-а, это трагедия… Потерять жену…
— Он хотел узнать имя убийцы. Ну, кто сбил…
— Как будто мы его сами знаем!
— Я думаю, той женщине… ну, свидетельнице, можно верить, — осторожно заметил Павел. — Второй раз такое совпадение: две кожаные куртки, вареная и крэк…
— Да-а, сладкая парочка. И как она там сказала?..
— Тот, что в крэке, очень красивый.
— Вот видишь — красивый! Андрей Малько на такой комплимент не тянет. Его бородищу и лысину она бы точно заметила…
— А если он сбрил бороду?
Тимаков задумчиво провел пальцами по щеке. О бритье, как о варианте маскировки, он не думал. Да и когда думать, если почти все время сжирают совещания. И на каждом требуют раскрываемости, раскрываемости, раскрываемости. А он именно сейчас не хотел торопиться. Сеть была почти сплетена. Осталось лишь две-три ячейки, две-три ячейки. Тимаков не ожидал, что тот, на кого они охотились, начнет так резко метаться. Неужели он понял, что для ухода ему осталось место именно в этих двух-трех ячейках?
На подоконнике плакал из радиоприемника Меладзе, упрямо звал какую-то Сэру, у которой губы похожи почему-то на вино, хотя вино обычно бывает мокрое, а губы — твердыми, и странное, нерусское имя этой девицы раздражало посильнее, чем двое в кожаных куртках.
— Что у тебя на Малько? — рисуя на листке каракули, спросил Тимаков.
— Судя по его телефонному разговору с девицей, он должен появиться у нее ближе к полуночи.
— Будем брать.
— А не спугнем Золотовского, Станислав Петрович?
— Он не из пугливых… А если задергается… Тем хуже для него. Значит, наследит…
