Те же вытатуированные пальцы, торопливо спрятавшие деньги в карман, освободили двери от пломбы. Водитель помог распахнуть правую створку и с видом победителя произнес:
— Я же говорил, аппаратура! Все в норме!
Сотемского больно пнули в бок. На словах это звучало бы: «Смотри!» Сотемский в ответ кашлянул, что в переводе на русский язык означало: «Сам вижу!» Сзади почти беззвучно пропел свою мелодию замок куртки Павла. Доступ к оружию был открыт. Но то, что увидели оба оперативника — коробки гонконгских телевизоров марки «ONWA», именно той марки, о которой сообщал резидент, — могло быть случайным совпадением.
— Я должен осмотреть груз, — заставил Сотемский обернуться мятого парня.
— А вы туда не залезете. Все забито наглухо.
— Почему же наглухо? А слева, вон там, есть проход в один ряд телевизоров.
Сопровождающий сделал удивленное лицо. Но даже это не разгладило комки между его морщинами.
— Да нет там прохода.
— Левую дверь откройте, — приказал водителю Сотемский.
Тот безразлично подчинился.
— Вам помочь? — громче обычного произнес парень-сопровождающий.
— Не нужно! — гаркнул Павел.
В эту минуту, когда зуб заныл с громкостью духового оркестра у самого уха, ему уже хотелось, чтобы эти телевизоры «ONWA» оказались не теми, в которых они должны были взять груз наркотиков.
Молчаливый, как скала, и такой же твердый, как скала, гаишник подставил Сотемскому плечо, помог взобраться в фургон. Внутри пахло картоном, пластиком и отсыревшими тряпками. Прохода, как такового, не было. Лишь маленький пятачок у дверей. А дальше плотной крепостной стеной стояли яркие коробки телевизоров.
— Приведи Героя, — приказал Сотемский Павлу.
— Я сам, — впервые подал голос молчаливый гаишник.
Он оказался у него низким, почти басовым. Наверное, именно такой голос должен быть у настоящего гаишника. Иначе не перекричишь автомобиль.
Героя, рыжего коккер-спаниеля, уснувшего в тепле «Жигулей», обладатель оперного баса принес на руках и бережно опустил на дно фургона.
Песик, вскочив на ноги, тут же стряхнул с себя пойманные по дороге капли дождя, посмотрел снизу вверх на Сотемского, отдышался через рот, будто не его несли, а он только что притащил на себе гаишника-скалу, и громко загавкал.
— Ты о чем? — присев на корточки, спросил Сотемский.
Глаза Героя были грустными-грустными, а хвост озорно дергался антеннкой влево-вправо, влево-вправо. Пес словно бы извинялся, что не мог рассказать словами о том, что он уже учуял своим волшебным носом.
— Раздвинуть коробки?
Герой гавкнул прямо в лицо Сотемскому и, метнувшись вправо, к еле заметной щели между коробками, вбил туда свою плоскую коккеровскую башку, заработал лапами и вскоре исчез полностью.
— Идите сюда! — позвал, встав с корточек, Сотемский хозяина груза. — Необходимо ваше присутствие.
— А что такое?
— Нужно вынуть этот ряд коробок.
— Мне влетит. Нельзя. Они же намокнут.
— Выполняйте. Или я отвезу вас в отделение.
Парень подвигал всеми частями своего измятого лица, словно хотел его домять окончательно, вынул руки из карманов куртки, стряхнул капли дождя с серых, сплетшихся в клубок волос, и вдруг бросился через дорогу.
Гаишник посмотрел на его вспузырившуюся на бегу куртку с полным безразличием. Они так давно имели дело только с автомобилями, что бегущий человек, к тому же и не водитель вовсе, никаких чувств у них вызвать не мог. А Павел впервые за день ощутил, что у него нет зубов. Точнее, нет больного зуба. Он как-то враз онемел, затих. Возможно, именно зуб сильнее всего удивился резвости парня. А может, все дело в том, что не зуб теперь стал главным, а глаза.
— Стой, с-сука! — вцепившись взглядом в колышущийся слева направо оранжевый пузырь, заорал Павел и выхватил из не-прикнопленной кобуры «Макаров». — Сто-о-ой!
Крик заставил парня бежать еще быстрее. Крик будто бы придал ему силы. Оранжевая куртка нырнула в кювет, всплыла по грязно-белой заснеженной стене холма и снова нырнула за него в лесополосу.
Бросившись за ним, Павел еле успел перебежать дорогу перед вишневыми «Жигулями». Шоссе зашлось истерикой клаксонов, визгом тормозов. Кажется, кто-то уже кинул ему в спину матюги. Но в эту минуту Павел уже не только не ощущал зуб, но и ничего не слышал. Во всем его молодецком натренированном организме остались только глаза и ноги. Глаза искали оранжевое пятно, а ноги лихорадочно пытались выбирать место для очередного шага. А что так согревало руку? Удивившись ощущению, Павел бросил взгляд на пальцы и впервые увидел в них «Макарова». И почему-то вид пистолета подсказал ему, что ничего хорошего впереди не будет.
— Сто-ой! — все-таки поймал он яркий комок, катящийся между серых голых стволов. — Убью-у-у гада!
Указательный палец сбросил рычажок предохранителя. На бегу передернув затвор, Павел выстрелил в воздух и удивился, что еле расслышал звук. В тире приходилось надевать наушники, чтобы не оглохнуть. А здесь, в зимней, осыпаемой дождем лесополосе, грохот сразу рассосался, исчез, будто деревья губкой впитали его в себя.
