— А что здесь было… Ну, до вашего офиса? — поинтересовался он.
— Детская комната милиции.
— Серьезно?.. А их куда же?
— В другое место перевели. Уплотнили, скажем так…
— Значит, у вас в Приморске с подростковой преступностью— полный порядок?
— Никакого порядка, — устало ответила она. — Как и везде…
— Ниночка, зайди! — крикнул из приоткрывшейся двери Буйное.
По девушке словно прошла волна. Из усталой и грустной она вдруг стала задорной, энергичной, готовой бежать хоть на край земли. Она даже как бы подросла.
— Извини, — коснулась она Санькиной руки своими холодными пальчиками и молнией метнулась ко все еще приоткрытой двери.
— Хто тут, гад, ходит?.. А-а?
По голосу можно было определить, что в желудке бывшего портового работника сейчас плещется не менее пол-литра водки. Тельняшка, прилипшая к его мощному туловищу, выглядела кожей, покрытой полосатой татуировкой. Мужик лежал лицом к стене и на скрип двери даже не обернулся.
В его узкой комнатке, густо утрамбованной духотой, запахом спирта и пота, висел подвальный полумрак.
Похрустев по осколкам битого стекла, Санька прошел к окну, отдернул штору, и хлынувший солнечный свет сделал духоту слабее. Хотя, скорее, он уже начал к ней привыкать.
— Ты форточку забил, что ли? — не мог он понять, почему не поддается ручка.
— Вот гадство!.. Кто там, гад, ходит?
— Это я, музыкант из Москвы, — наконец-то осилил проржавевшую гостиничную ручку Санька.
В комнату ринулся горячий воздух с улицы, но, похоже, тут же отступил назад. Духота не пускала его в себя. Воздух улицы выглядел холодным по сравнению с той смесью, что властвовала в комнате.
— Ни-ичего, гад, у меня не бери! — крикнул в стенку мужик. — У меня все пронумеровано! Поймаю, гад, ноги вырву и в ноздри засуну!
Санька посмотрел на свои ноги, потом на ноздри в мутном зеркале на стене и ничего не ответил.
— У те-ебе, гад, выпить ничего нету?
— Я не пью, — ответил Санька. — Особенно в такую жару.
Даже побег из офиса Буйноса не спас его от горького и одновременно нагонявшего сон чувства. Это походило на инфекцию, пойманную от Нины. Только вирус жил не в крови, а в глубине души. Его хотелось вытравить, но он не знал, есть ли такие таблетки.
— К тебе мой человек не приходил? — сев на единственное в комнате кресло, спросил Санька. — Вчера или сегодня.
— Чего ты, гад, спросил? — медленно повернулся к нему от стенки мужик.
Кровать застонала и так горестно завздыхала, что Саньке почудилось, что в комнате есть еще один живой человек.
— Ты один живешь? — спросил он.
— Один… Жена, гад, за товаром в Турцию укатила. Ее, гад, очередь. Моя — через неделю…
— Так приходил парень или нет?
— Какой-то хмырь моченый приезжал… Сопледон…
— На чем приезжал?
— На своих двоих. В смысле, гад, на ботинках с колесами…
— Серьезно?
Санька вспомнил осколок, вырванный из пятки Ковбоя, вспомнил густое коричневое пятно на полу, и удивился. С такой раной он бы сам, наверное, не смог ходить не меньше недели. А Ковбой уже ездил на роликах, будто пятки у него состояли не из мяса и кожи, а из дерева.
— Хор-роший ты парень, Санька! — подперев качающуюся голову рукой, объявил мужик. — Тебя ж Санькой зовут? О-о, я, гад, помню! Но я тебя еще сильнее, гад, полюблю, если ты мне хоть сто грамм, хоть сто граммулечек водочки нальешь, а?
— Когда перень-то приезжал?
— Что?.. А по утряне. Часов в восемь. Я еще тверезый был. Вот так, гадство…
— Он мне что-нибудь передал?
— Ага. Передал. Конфи…ренцивильно…
— Что-что?
— Конверт…вин…цитально…
— A-а, конфидециально!
— Во-во! Оно! Гадское слово!
Мужик по-прежнему лежал в позе римского патриция на пиру, но тельняшка и особенно щетина, завоевавшая его щеки вплоть до мешков подглазий, делали его совсем не похожим на патриция.
— Так что он сказал?
— А что он сказал? — расширив глаза, ошалело посмотрел на Саньку мужик. — Я, думаешь, помню?
— Что, вообще не помнишь?
— Не-а… Токо в голове сидит, что конвер… вен…
— Это ясно! Еще!
— Конвен… ну да, гад, это самое. — Пальцы, удерживавшие его чугунную голову, дернулись, и мужик чуть не упал лицом на пол. — А еще это, как его… A-а, вот!.. Про поноса сказал…
— Какого поноса? — опешил Санька.
— Ну, или подноса… Ну, хвамилия этого гада… Я тебе про него бухтел… Ну, что фатеры толкал у нас…
— Буйное, что ли?
— Во-во!.. Гадство чистой воды! От этой жары такую фамилию забыл! Представляешь? А раньше помнил. Все время помнил! Вот ты меня, гадство, в три ночи разбуди, спроси, хто самый богатый хрен в Приморске, и я сходу… без всяческой заминки…
— А почему он назвал именно эту фамилию? — напрягся Санька.
— Ну, назвал и назвал… Это его дело.
— А еще что-нибудь кроме фамилии? Вспомни, братан?
Глаза мужика вскинулись от пола. В их красной слизи плавало что-то серо-зеленое. А может, и синее. Когда глаза схвачены таким туманом, то ничего за ним не разглядеть.
— О! Увспомнил! — икнул мужик. — Как ты «братан» сказал, так, гадство, и увспомнил! Про обед он еще говорил…
— Чего про обед? Какой обед? В смысле еды или времени суток?
