Эразм лениво повернул голову, уже укрытую узорчатой шапочкой и по-шпионски таинственную от черноты очков, посмотрел на подрагивающие веки Виталия, рядом с ним прижавшегося к стене, и подумал, что у клавишника слишком большая голова и, значит, он забирает от стены больше прохлады, чем Эразм.
— Даю твою будущую биографию без сносок и пояснений, — не дождавшись согласия, начал Виталий. — Сначала ты еще поиграешь в нашей группе. Совсем немного. С полгодика. Потом уйдешь к старым корешам в металлисты, но и там у тебя ничего не получится. Россия — не Америка. «Металл» никому не нужен. Кассовые сборы будут на нуле, и ты свалишь от своих волосатиков. Откроешь студию звукозаписи, но прогоришь…
— Ну ты трепло!
— Уедешь в Штаты, будешь играть на улице. У ног — твоя вязаная шапочка, на брюхе — постаревший «Гибсон»…
— Его ж сломали.
— Других «Гибсонов» на земном шаре нет?
— Вообще-то есть…
— Мы его тебе скоро купим… Не сбивай меня!.. Значит, в Штатах грин-карту тебе так и не дадут. Ты вернешься в Москву, устроишься на хилый окладишко завхозом в техникум легкой промышленности…
— А такой есть? — недоверчиво сощурился Эразм.
— Есть… В техникуме тебя окрутит девочка-первокурсница. Ты женишься, нарожаешь троих детей, и она тебя бросит, удрав с хахарем в Европу…
— Ишь ты! — оттолкнувшись затылком, сел на скамье Эразм. Голова сразу опустела, и он забыл, чем же хотел возмутиться.
— А про себя рассказать?
— Ну ты даешь!.. Трое детей!.. Да я этих мокрозадых на дух не перевариваю!..
— А я буду играть в группе до конца. До седины. Впрочем, я рано поседею. Наследственность, старичок, гены… Потом уйду преподавать в «гнесинку», буду воспитывать эстрадников, ни одного путного не воспитаю. Женюсь, но детей не будет. И мы возьмем девочку из детдома…
— Ну ты трепло!
— Игорек тоже будет в группе до конца, до самого развала. Он не поседеет. Рыжие редко седеют…
— А Санька?
— Он уйдет от нас через год. Станет известным солистом. Как Малинин. А потом пропадет после ангины голос, и он засядет за письменный стол.
— Композитором, что ли, станет?
— Нет. Писателем. Детективщиком. И там здорово пригодится его ментовский опыт жизни.
— Остался Андрюха, — напомнил Эразм.
— Андрюха?.. Ну, тут все предельно просто! Он продержится еще год после ухода Саньки. Потом свалит в политику, станет депутатом Госдумы от какого-то блока и будет через день светиться по экрану с шибко умными речами. Он отрастит купеческий живот и пересадит волосы с груди на лысину…
— А этот… Альберт?
— А что Альберт?.. Он — не наш. Выступил, заработал свою долю от первого приза — и все. Так и будет играть в кабаке, пока не умрет от цирроза печени…
Вышедший из дома Андрей с хрустом потянулся в пояснице. Утром, со сна, он всегда выглядел лет на десять старше, чем днем. То ли от слишком густой щетины, то ли от мешков на подглазьях.
— Зачем вы приз во двор вытащили? — попрекнул он. — Куры же загадят…
— На солнце красиво, — ответил Эразм. — Интересно, за сколько его можно толкнуть?
— Лимонов пять, не меньше, — решил Виталий. — А где Игорек?
— Спит, — обернувшись к двери, объявил Андрей. — Как сурок…
— Весь в меня, — с удовольствием произнес Виталий. — С кем поведешься, от того и наберешься.
— А вот и Ромео!.. Только без Джульетты! — повернулся к калитке Эразм.
Под ее уже привычный, уже родной писк во двор ввалился Санька. На нем слишком необычно для Перевального сидел новехонький темно-синий костюмчик, а в ботинках отражалось небо.
— Ты что, по воздуху летел? — посмотрел Эразм на ботинки, а потом на густую пыль, плотно, по-мучному усеявшую землю у калитки.
— Я на такси. Из Приморска. Мы с Машей того… Короче, вечером чтоб все были у нас на теплоходе. Там будет это…
— Ну ты шустряк! — подкинула новость Эразма со скамьи.
Оставшийся на ее левой части Виталий в строгом соответствии с законами физики перевалился и с грохотом упал на бетонный пол. Скамья торопливо накрыла его сверху.
— Эразм, ты впал в маразм! — с усилием сбросил он с себя деревянное чудовище.
— Давай руку, — протянул ему свою Санька. — Нет, сегодня точно необычный день. Впервые в жизни слышу, чтобы ты так орал…
— А гастроли? — нахмурился Андрей. — Вечером же вся толпа уезжает поездом на гастроли. Первый пункт — Москва. Забыл, что ли?
— Неужели ты не понял? — повернулся к Андрею Эразм. — Не врубился? Человек женится, а ты про какие-то вшивые гастроли!
— Серьезно? — густо покраснел Андрей. — Да-а-а… Свадьба— это тяжелый случай…
— Практически клинический, — поправил Эразм.
Под кудахтанье отлетающих от ее ног кур, из летней кухоньки выплыла на своих судах-галошах хозяйка и с грустным лицом объявила:
— Завтрак, товарищи москвичи, готов!
— Давай его сюда, мамаша, под навес! — потребовал Эразм. — Будем его пополам со свежим воздухом есть. В Москве такого кайфа уже не будет. Там от смога комары и мухи уже давно сдохли. Деревья пожелтели среди лета. Только мы, людишки неразумные, все ползаем…
— Я — пас, — поднял руки ладонями к парням Санька. — Такси…
— Да подождет твое такси! — гаркнул Эразм. — Холостяком хоть в последний раз с нами пожуй…
